Tags: книжки

ой

книжки. август

Продолжаю спешно догонять время — и вот настает мой книжный август.

август

1. Эмили Нагоски «Как хочет женщина». Я взялась за эту книгу парой лет позже, чем она прошумела; услышав множество восторженных отзывов, возложила на нее большие надежды — которых она, увы, не оправдала. То есть идеи-то в ней дельные. Две из них даже свежие. Но между ними налито столько воды — ни к чему не ведущих историй несуществующих пациентов, многократных повторов одной и той же мысли с трехсот пятидесяти пяти сторон, — что очень хочется выжать эту губку и посмотреть на сухой остаток. По просьбе подруг я это сделала, вот и он. Если вам хочется секса или не хочется, или хочется только на потолке, если у вас прямо или поперек — вы нормальная. Секс зависит от контекста, поэтому если его не хочется, надо посмотреть, что там по контексту: как с чувством безопасности, с посторонними заботами, с доверием к партнеру, с закрытием стрессовых состояний. Стрессовая реакция организма рассчитана на убегание ото льва, а в реальности мы от него не убегаем, поэтому стресс городского жителя не имеет толкового завершения и длится-длится. Завершением стрессу должна становиться физическая разрядка — тренировка, пробежка, прогулка — только тогда стрессовая реакция проходит все фазы и становится законченной (здесь мне, кстати, показалось нелогичным, что собственно секс не включается в способы завершения стрессовой реакции — та же пробежка ведь?). Девственная плева — миф. Увлажнение половых органов не означает возбуждения, равно как и наоборот (это называется нонконкордантность) — не надо судить по смазке, судите по чувствам и словам. Оргазм с половыми органами связан далеко не напрямую. Ваши установки и комплексы внушены вам с детства, поэтому сейчас, во взрослом возрасте, пора с ними разобраться и повыдергать, как сорняки, те, что мешают удовольствию.

2. Алексей Сальников «Опосредованно».
«Опосредованно» многие ругали, мол, сыроват роман, а мне он пришелся очень по сердцу. Сальников на фоне правдоподобной и вызывающей сопереживание истории героини вскрыл самую суть поэзии и сыграл в нее. Эта книга — целая жизнь женщины, которая оказалась не чужда специфическому для того мира пороку — написанию «стишков», что в этой художественной реальности примерно равно изготовлению наркотических веществ, на время меняющих сознание употребившего и, разумеется, вызывающих привыкание. При этом «просто поэзия» в том мире тоже есть: все эти поэты занимают положенное место в школьной программе, просто не торкают. Хотя у некоторых авторов тоже есть темная, непарадная сторона… В общем, фантастический аспект при чтении не показался мне таким уж фантастическим: кому тут не приходилось после сильного текста чувствовать, что сознание расширилось? А вот разделить произведения на те, что способны вызвать мурашки и потребность в следующей дозе, и те, что признаны, но безобидны, — это был шаг смелый, ехидный и отчасти исследовательский. Хотя рецепта психотропной поэзии автор, конечно, не даст, но его поиски могут быть сами по себе психотропны.
ой

книжки. июль

Подводя итоги, посчитала книжки, прочитанные за год. В прошлые годы было за сотню, в этом — 78. Ну, тоже сакральное число!



1. Захар Прилепин «Обитель». Это роман о Соловецком лагере двадцатых годов, получивший в 2014-м году премию «Большая книга». Большая книга и есть. К Прилепину стало сложно хорошо относиться после его кровожадных выступлений, но мир этой книги настолько объемен и, как ни парадоксально, добр, несмотря на всю тяжесть выбранного писателем места и времени, — что ее моральную и эмоциональную заряженность очень сложно связать с сегодняшней личностью писателя. Если коротко о сюжете — то мы видим лагерь глазами 27-летнего человека, недавнего студента: он осужден за убийство родного отца, но человек при этом неплохой — и умеющий найти общий язык с самыми разными обитателями лагеря и носителями удивительных и чудовищных судеб.

2. Алексей Иванов «Пищеблок». Иванов, конечно, удивительный писатель, он так вольно меняет стили и жанры и так мастерски работает в каждом из них! Это книга по своему сюжету — страшно сказать, подростковый приключенческий хоррор — про вампиров, которые завелись в пионерлагере и стремятся за смену всех перекусать. Но есть у нее и второй слой — метафорическая связь хищного вампирства и советского строя. Он и серьезный, и забавный — не в смысле целевой комедийности, но удачному попаданию в метафору всегда радуешься.

3. Лора Белоиван «Южнорусское Овчарово». Это рассказы из жизни одного удаленного поселка, в котором происходят странные вещи. Впрочем, местным к этим диковинам не привыкать, поэтому и относятся они к чудесам деловито и по-житейски. Этот сельский магреализм немного напомнил мне «Вьюрков» Бобылевой, но Лора Белоиван не пытается никого напугать и сама будто бы относится к происходящему с бывалым любопытством. А как рассказывает!.. Не оторвешься.
ой

книжки?

Уже пять месяцев не пишу книжных отчетов, только делаю коллажи с обложками. Застопорился механизм. Но если бы это было просто изжившей себя привычкой, вряд ли четыре месяца я бы постоянно об этом страдала! В общем, решила взяться за ум и хотя бы по одной книге в день описывать, и так я вскоре сама себя нагоню.
Но одно дело решить взяться за ум, а другое — взяться.
Каждый день писать в туду-лист «опиши книгу», а потом вычеркивать — так никакого туду-листа не напасешься. А если не вычеркивать — так весь эффект листа пропадает.
Решила так: утром буду ставить стоймя на рабочее место какую-нибудь книгу, чтоб нависала, бесила, тревожила. Убрать ее разрешается только после микроотчета.
Пошла в шкаф выбирать книгу.
«Пятьдесят оттенков серого»! (На улице нашла, не открыла за пять лет ни разу: вдруг понравится и прощай репутация?!)

Идеально!
ой

книжки. май



1. Ольга Славникова. «Прыжок в длину». Это начинается как большая человеческая драма — молодой спортсмен, будущий чемпион по прыжкам в длину, спасает соседского мальчика из-под колес автомобиля ценой обеих ног. С тех пор жизнь его становится уныла и замкнута. Чем-то эта часть книги напоминает «Жажду» Геласимова — такое же невеселое повествование про жизнь, лишенную радости и части тела. Утратив спорт и не найдя в жизни новой отдушины, герой берет некоторым образом шефство над спасенным им пацаном — без малейшей симпатии к нему, сам не понимая зачем. Заводит квелую безразличную женщину. Пацан растет и с каждым годом становится все более мудаковат. И все это длится, длится, длится... Примерно на половине книги я почувствовала, что долгое пребывание в мире этого романа способно и меня лишить радости и смысла; действие не развивалось так давно, что и надежды на лихой поворот сюжета угасли; в общем, я не дотянула. Кто дочитал — расскажите, чем кончилось и получили ли развитие мистические наметки или это так и осталось тоскливой драмой.

2. Сергей Кузнецов. «Живые и взрослые». Кузнецова люблю за то, что он очень разный, и по-моему, каждая его книжка написана в абсолютно новом жанре. Но из-за этой же переменчивости на него сложно положиться — в одном стиле он оказывается поразительно хорош, в другом — малоубедителен. «Живые и взрослые» — подростковый магический реализм, повесть о школьниках, живущих в мире, который имеет с нашим одно важное различие — дело происходит после войны между живыми и мертвыми, и где-то в мире пролегает граница между отвоеванными ими территориями. Живые и мертвые удерживают ненадежное перемирие, меняются товарами. «Мертвые товары» — джинсы, плееры, жевачка — ярче, качественнее и долговечнее живых, но обладание ими не поощряется. Пока в книжке происходят нехитрые школьные конфликты, на втором слое все время идет поиск ключа к этой метафоре. Кто здесь живые, кто мертвые? Русские и немцы (война имеет много общего с ВОВ)? Советский Союз и загнивающий Запад? Наше прошлое и наше будущее? Ну что-то в этом роде. Даже как будто бы разгаданное, оно не вызывает радости понимания зачем.

3. Бен Элтон. «Слепая вера». А вот эта книжка наконец порадовала меня, и очень! Не знаю, правда ли в наше время пишется мало антиутопий, или столько же, сколько и в иные времена, но я очень люблю этот жанр. Это крайне актуальный стеб над антипрививочниками, над новой этикой, над публичностью. Церковь, восхваляющая секс без границ и порицающая слишком долгие браки, метро, полное огромных полуголых тел, требующих к себе уважения, внимание служб безопасности к тем, кто не выкладывает в Сеть ролики со своими родами или половыми актами — здоров ли он, безопасен ли, если не желает разделить радость с соседями и сослуживцами?!

4. «Zлой медик». А это и не книга вовсе. Сборник постов в группе ВКонтакте, где врачи жалуются друг другу на тупых пациентов, безразличное руководство, дурацкие нормы. Соответственно, все тексты очень разного уровня, хорошо написано меньшинство из них, многие неадекватно резки — я так понимаю, медики часто решаются написать в сообщество, когда им просто необходимо спустить пар. Но при этом для урывочного чтения сойдет, внимания требует немного, читательской квалификации — никакой (я ее читала в болезни и температуре, когда ни за что серьезное было не зацепиться), а случаи бывают любопытные.

5. «Лисья честность». Давно собиралась почитать Марту Кетро в книжном, а не в жж-формате. А тут еще и Яна Вагнер, и другие, и вообще жанр рассказа мне довольно мил... Но зря. Уж насколько мне хотелось погасить внутреннюю мизогинию — женщины пишут прекрасные и сильные книги! — но один этот сборник (нет, даже половина этого сборника) подбрасывает туда не просто дров, но банку с порохом! Навязчивая витиеватая мелодраматичность при полном отсутствии иного содержания, это не женская проза, а бабская.

6. Адам Кей. «Будет больно. История врача, ушедшего из профессии на пике карьеры». И снова очень хорошая книга (в этом месяце их было как-то ощутимо меньше, чем плохих)! Британский врач-акушер делится с читателями выдержками из дневника, который, оказывается, рекомендуют вести всем медикам в качестве рефлексивной практики. Прекрасный язык, чувство юмора и взятая в качестве материала жизнь на постоянном пике — ответственности, усталости, тревоги, заботы и счастья — превратили его заметки в литературу (это уже не «Zлой медик», никак нет). Эта книга вызывает много интереа и сопереживания. И то, что окончательным выбором автора стал уход из медицины (я не спойлерю, это сразу указано в заголовке, и, я думаю, специально), — вызывает и печаль, и понимание.

7. Алексей Сальников. «Отдел». Некий отдел, куда устраивается главный герой этого романа, — этакий штрафбат для тех, кто провинился на своей предыдущей службе в органах, последний шанс применить свои служебные навыки. Суровая мужская команда со странными задачами. Допросить. Достать неожиданную информацию («какие кошки вам нравятся больше?»). Убить. Убить того, кто противен, — одно дело. Убить того, кто симпатичен, — другое. Как убить того, на кого не поднимается рука? Очень хорошо, что никому из них это не дается просто. Сильная сторона этой книги — именно психологизм. Никаких супергероев, прижимающих злодея к ногтю. Очень осязаемые и живые люди, сложные внутри — даже выполняя приказы, необязательно становиться роботом. А вот о разгадке, о том, для чего этот отдел функционировал, я, наверное, не стану говорить. Нужно пройти долгий путь с героями, прежде чем судить о финале.

8. Матс Валь. «Невидимый». Шведский подростковый детектив. Странный детектив — без загадки (кто убил — ясно практически сразу), с элементами мистики (невидимый призрак жертвы ходит рядом с детективом, наблюдая за своими поисками), с остросоциальными мотивами: вот в этом, пожалуй, есть щепотка соли. Речь о школьной неонацистской группировке и о том, как школьное руководство закрывает на нее глаза. У нас хозяйничают нацисты, давайте позволим хозяйничать нацистам, чтобы туристы не узнали, что у нас хозяйничают нацисты.

9. Урсула ле Гуин. «Левая рука тьмы». Я не читала прежде Урсулу ле Гуин, но о ее мирах слышала много, и теперь наконец поняла, почему о них говорят именно как о мирах — она строит подробные, логичные, правдоподобные альтернативные системы мироздания, с которыми счастье знакомиться. В «Левой руке тьмы» посланник от своего рода Вселенского союза прилетает на еще не присоединившуюся к союзу планету, чтобы изучить ее и предложить сотрудничество (в силу дальности космических расстояний обмен товарами в их случае — это обмен исключительно интеллектуальными ценностями — открытиями и знаниями, которые приводят к развитию всех цивилизаций, что входят в этот союз). Но нелегко убедить сумасшедшего короля в том, что это не угроза его власти; почти невозможно согнуть жесткий стержень традиции. Во многом эта книга напомнила мне «Трудно быть богом» — та же безысходность человека разумного в непросветленном мире. Мир — удивителен. Здесь живут бесполые люди, которые обретают пол только в определенный период размножения, притом пол каждый раз непредсказуем (и потому они считают посланника извращенцем, всегда готовым к спариванию). Здесь суровы зимы (и та часть книги, где герои совершают тяжелейший переход через снежные горы, — самая захватывающая). Лично для меня в книге было многовато политики — ну да это моя субъективная нелюбовь к политике. Зато по поводу того, что касалось социальных взаимодействий, культурологических особенностей, фольклора планеты, — выражаю свое уважение.
ой

книжки. апрель



1. Виктор Пелевин. «Тайные виды на гору Фудзи». Насколько я видела, общественность отнеслась к новой книжке Пелевина без особого восторга — одни вечно говорят, что это все уже было, другие пеняют на мизогинические настроения автора, — а мне вот совершенно искренне понравилось. Понравились обе поднятые темы: в книге, по сути, две перекрещивающиеся истории — олигархов, бесящихся с жиру и покупающих ради кайфа кусочек буддийского просветления, а потом пытающимися в ужасе от него избавиться, потому что колесо сансары, которое они временно оседлали, оказывается им куда родней и ценнее блаженного исчезновения эго; и сектанток-феминисток, черпающих женскую силу в некоем мистическом источнике — и вновь использующих ее для того, чтоб цеплять мужиков... Всё возвращается на круги своя, и, конечно, это сатира, конечно, стёб. Но по-моему, совсем не злой — и откликается.

2. Агота Кристоф. «Толстая тетрадь». Не первый раз перечитываю эту книгу, она еще в юности стала для меня сильным впечатлением. Это история двух близнецов во время Второй Мировой. Они отправлены матерью в деревню, к бабушке. Они нераздельны — речь ведется от первого лица множественного числа. Они познают мир и готовятся к нему — истязая друг друга, чтобы не бояться боли, обзывая, чтобы не бояться слов, они совсем ничего не боятся, невероятные хладнокровные дети, обладающие силой, упрямством и честью. Эту историю можно бы счесть жестокой, но братья не оценивают обстоятельства, — они вообще ничего не оценивают, только записывают, сжато и скупо, короткими емкими предложениями, факты, а не отношение к ним, — и эта отстраненность заражает и читателя.

3. Элена Ферранте. «Моя гениальная подруга». Все вокруг который год вовлекаются в чтение неаполитанского квартета, попробовала и я. Но, пожалуй, ограничусь только первой книгой. Это долгий, многоперсонажный роман о жизни итальянского квартала, в центре повествования — две девочки с разными характерами, подружившиеся в детстве и вместе взрослеющие, а вокруг них — соседи, дяди, тёти, вся эта кутерьма, которой много, но непонятно зачем.

4. Роман Михайлов. «Улица Космонавтов». А вот это — невероятная совершенно мощная вещь! Рома Михайлов — реальный ныне живущий человек, сумасшедший математик, выросший в цыганском поселке среди безумцев и наркоманов, который для того, чтобы совершать математические открытия, ездит в индийские психбольницы и нащупывает там язык чисел. Я узнала о нем в театре Morph, где он играл в крышесносном спектакле «Генерал Светлячок» — поставленном, в общем, тоже на основе этих воспоминаний юности. Это такой рыхлый мир, в котором можно завязнуть и провалиться в потустороннее, и это четкий мир, где все живут по понятиям, только понятия очень странны. Друг с ДЦП, который учит его особому танцу, цыгане, которые каждый день едят черный суп и сами становятся все чернее, уважение к людям тем большее, чем верней человек утратил разум, и все это завораживает, — и вызывает то самое уважение.

5. Кристина Бейкер Клайн. «Картина мира». Это — неожиданно — книга, написанная по картине. Вот той картине, что на обложке, где девушка ползет по направлению к дому на холме. И как и картина, как этот пожухший луг на ней, книга очень спокойная и немного печальная, полная одиночества, недомогания и тишины. Девушка, изображенная на картине, с детства была поражена некой болезнью двигательного аппарата, но до последнего отказывалась признавать свою инвалидность, и упорно ходила, падая, и делала все сама. Окружающие ее люди — иногда достойные, иногда не очень. И художник, почти случайно попавший в их дом и решивший рисовать этот дом в десятках, сотнях полотен, чтобы поймать и сберечь то, что в нем увидел.

6. Дарья Бобылева. «Вьюрки». Это как если бы Стивен Кинг поставил свой купол в русском садоводстве. Выхода из поселка больше нет, кто внутри — тот внутри, не обессудьте. Из всех, кто пытался выбраться, одни не вернулись, а другие вернулись не собой... Но кроме изоляции, под куполом творятся и другие страшные вещи — там чудеса, там леший бродит. Местами — очень жутко. В целом — не оторваться. И все-таки что-то тут не то.

7. Сирил Массаротто. «Первый, кого она забыла». Еще одна книжка из «эксплуатационной серии», как я ее называю. Это определенно не совпадение, что все книги серии объединяют острая болезненность темы и нулевая литературная ценность. Но так как я любитель подобных тем, то продолжаю периодически жрать кактус. В данном случае это история, как будто бы написанная сыном женщины с болезнью Альцгеймера — то от своего лица, то от имени матери, живущей в ускользающем, забывающемся мире. Пока она теряет мир, сын теряет ее — сперва по песчинке, потом всё стремительней и трагичней.

8. Александр Лучкин. «Путешествие из Владивостока в Москву». Тут вышло смешно. Я вообще-то планировала прочесть путевые заметки группы московских журналистов, отправившихся на электричках из Москвы во Владивосток. Прочла их первые отчеты на сайте газеты (какой — не припомню), в чьем штате они состояли, и решила, что путь будет долог, и в виде книги читать его будет проще. Скачала, отложила в дальний ящик, когда наконец начала — оказалось, что скачала совсем не то! И не группа товарищей, а одинокий путник, и не из Москвы во Владивосток, а совсем наоборот. Ну какая, казалось бы, разница, решила я и продолжила. Сперва было весьма увлекательно — ну, насколько занятна была сама идея (я бы и сама не прочь проехать всю страну таким маршрутом, нашелся б только достойный попутчик!). Днем ехать, вечером изучать новый городок, спать каждый раз в новом месте, общаться со случайными людьми, утром собираться в путь — и все сначала... Но вскоре именно это «и все сначала» и убило весь интерес. После тридцатого полустанка события стали повторяться, все города, леса, незнакомцы и речки слились в одно. Сходства между ними (по крайней мере, в тексте) оказалось куда больше, чем различий, и все, что поначалу было любопытно, приелось. Дочитывать не стала, уж очень объемен был этот перечень ночевок и переездов, и не знаю, догнала ли. огорчила ли эта повторяемость в какой-то момент самого путешественника и автора.

9. Лиса Си. «Снежный цветок и заветный веер». Книга американского историка-биографа с китайскими корнями, погружающая в мир китайских традиций — таких странных и порой таких жестоких (и я не только о бинтовании ног, но и оно тоже в книге описано крайне подробно и хруст ломающихся пальцев — на которых при этом надо продолжать ходить! — до сих пор будто бы в ушах стоит). Жизнь китаянок с самого рождения проходила по строгой системе, подчинялась четкой периодизации: дочерние годы, годы закалывания волос, годы риса-и-соли и времени спокойного сидения; жесткой иерархии: «Повинуйся, повинуйся, повинуйся, а потом делай, что хочешь» (потом — это когда все старшие в доме умрут). Стержень этой истории — традиция лаотун, когда родители связывали навеки судьбы двух девочек, совпавших по определенному количеству примет (рост, возраст, длина стопы, внешность и так далее). Это было большим благословением, потому что лаотун становились друг другу опорой в тяжелые времена (а других времен тогда не было), но любой союз может кончиться разлукой и горем. В целом — книга очень хороша. Поэтична — и информативна. Вызывает много эмоций — и дает интереснейший культурологический материал. И ценный мех.
ой

книжки. март

фе19

1. Владислав Крапивин. «Дети синего фламинго». Эту книгу я прочитала в детстве наибольшее количество раз, измеряющееся десятками, многое меня в ней цепляло — и буквально географическая близость «параллельного» мира, легкость попадания туда и оттуда, и жуткие одинокие и величественные образы гигантского Спрута, огромной лестницы и катящегося по ней смертоносного шара, и будоражившие детский ум сцены публичной экзекуции, за которые Крапивина в 90-е долго клеймили; и крепость, в которой живут дикие дети, сбежавшие от контроля — из города, где нет молодых, где обреченные на послушность дети сразу становятся румяными бюргерами, минуя опасный возраст... Я прочла ее снова спустя четверть века, чтобы проверить, что изменилось в ней за это время. Каменный шар превратился в цилиндр. Остальное все так же сильно.

2. Катарина Масетти. «Парень с соседней могилы». Как ни странно — с таким-то названием — это роман нисколечко не о смерти, а целиком и полностью о любви. Прямо скажем: мелодрама про отношения! Но при этом все равно хорошая. Она о том, как пытаются ужиться друг с другом люди из принципиально разных классов — городская интеллектуалка и простак-фермер. Проявившийся в паре контраст то заводит их, то — гораздо чаще — раздражает, отталкивает, делает всякое взаимодействие невыносимым. При этом они оба по-своему очень рассудительны, и это замечательно, это не позволяет истории скатиться в чистые эмоции. Случись это — и тогда («Ах, я не могу без него!..») книжка стала бы откровенно плоха. А так — хочется следить за ходом их рассуждений по мере развития и распада романа.

3. Джеймс Бьюдженталь. «Наука быть живым». Книги из этой серии я читала в юности в Доме книги, стоя между полками. Почему-то их не было в библиотеке; денег, разумеется, не водилось и подавно; а психотерапия интересовала так, что я приходила туда и читала отрезками минут по пятнадцать, каждый раз уходя от полки, когда ко мне начинала проявлять внимание охрана. Почему-то я так читала только психотерапевтическую серию и Берроуза, не могу объяснить. Иногда на следующий день я не находила книги на полке. Может, ее успевали купить, а может, это мной-нелегалом так вели борьбу книгопродавцы. В общем, Бьюдженталь был одной из этих книг, пропавших на полпути, и я рада, что спустя двадцать лет я наконец сумела ее вспомнить и дочитать. Это хроника терапевтической работы с несколькими разными пациентами, зачастую на грани откровенности и разумности. Например, когда психотерапевт предлагает пациентке раздеться перед ним — нарушает ли он правила или в экспериментальной работе не важны правила, лишь бы помогло? Есть чем возмутиться, есть над чем задуматься. Кроме того, когда слушаешь эти диалоги — а я слушала эту книгу, и, надо сказать, это совершенно великолепная работа чтеца (Андрея Назимова), создающего такие настоящие диалоги между терапевтом и его пациентами, включая женщин (у чтецов бывают очевидные проблемы с тем, чтобы перевоплощаться в персонаж иного пола, — но у Назимова это получается с максимальной адекватностью) — очень много понимаешь не только об этих людях, но и, конечно, о самом себе. И хочется принимать совсем другие решения, и хочется быть живым.

4. Эдуард Веркин. «Облачный полк». Это проза для подростков о войне. История, которую дед рассказывает внуку — как он сам в его возрасте был партизаном. Предисловие расхваливает книгу так старательно, что в результате приводит к разочарованию; где этот «уникальный ракурс» Веркина, в чем он? В разговоре деда и внука, обрамляющем произведение? Не знаю, может, нынешнего подростка и нужно привлекать в роман о партизанах помахиванием смартфона во вступлении, этаким символом сближения: «у тебя тоже есть смартфон и есть дедушка, значит, это может быть и твоя история», — но мне не кажется этот ход чем-то особенным. Или речь о том, что это война глазами подростков, во многом наивных, отчаянных пустобрехов, заполняющих пробелы в знаниях лихими байками, ждущими своего первого убитого немца? В этом и правда есть соль, но все-таки нет уникальности. В целом — книга наверняка понравилась бы мне больше, если бы излишне цветистое предисловие не заставило меня искать в ней чего-то большего.

5. Ксения Букша. «Рамка». Не слишком далекое будущее. Как повезет. Начнут ли нас чипировать через двадцать или через пятьдесят лет, скоро ли чипы станут петь по вечерам гражданам обязательную колыбельную о том, как в государстве все хорошо. Важно, что сами люди к тому времени не изменятся. Завязка сюжета в том, что на острове должна произойти инаугурация нового правителя, и на нее приезжают самые разные люди, но когда они проходят через рамку на входе — рамка пропускает не всех. Тех, кого она отсеет, запрут в небольшой камере. И в камере каждый из них расскажет свою историю. Букша потрясающе работает со словом и со стилистикой, я восхитилась этим еще после ее «Завода», — но иначе, чем, скажем, Сорокин: в ее игре гораздо больше истинных переживаний, несмотря на сюрреалистичность мира, в котором творится событие. Очень захватывает, рекомендую.

6. Елизавета Водовозова. «История одного детства». Водовозова (урожденная Цевловская) родилась в 1844 году, часть ее мемуаров, изданная под этой обложкой, включает в себя периоды детства в дворянской семье и юности, прошедшей в Смольном институте. Она прекрасно пишет и передает реалии, какие-то моменты быта, которые создают достаточно широкую картину тогдашнего мира. Для меня же главным откровением стали именно главы, посвященные Смольному иституту для благородных девиц — мои первые школьные годы прошли в гимназии около Смольного, и этот институт всегда рисовали нам как великолепнейший образец обучения и воспитания — и вот когда видишь его, мягко говоря, особый характер глазами искренней современницы, — флер исчезает. Пансионерки жили впроголодь, все мысли только о том, где бы раздобыть еще кусочек еды; спали в лютом холоде. Им не давали книг. В них воспитывали высокомерие. Умение мыслить, действовать, противостоять подавлялось, и воспитанницы превращались в ограниченных, надменных и вместе с тем экзальтированных существ — божечки, неужели именно с них нам предлагалось брать пример?! Очень ярки страницы с приходом в Смольный институт педагога Константина Дмитриевича Ушинского, который первым попытался изменить порядок вещей, и многое действительно успел изменить, прежде чем системе все-таки удалось избавиться от него, возмущающего спокойствие. Очень ценный документ эпохи эта книга, вот что. И — безумно круто — свидетельство личности, которая признала свою деформированность на определенном этапе.

7. Елена Мотова. «Мой лучший друг — желудок». Я ожидала от этой книги чего-то подобного «Очаровательному кишечнику», то есть научпопа о работе пищеварительной системы. Книга оказалась немного шире по тематике, она говорит не только о работе желудка, но, по большей части, об обмене веществ, и — много — похудении. Ну то есть главы о необходимой физической нагрузке, например, никак не подходят к желудочному названию. При этом автор ощутимо топит за интуитивное питание, но для этого подхода довольно мало внимания уделяет психологическим аспектам. В общем, ликбез неплохой, но не лучший.
ой

книжки. январь



1. Жаклин Уилсон «Разрисованная мама». Книга о том, каково быть дочерью хиппи. Свободная, творческая, раскрепощенная мать — ненадежная, взбалмошная, плохо приспособленная к жизни. Двум ее дочкам приходится рассчитывать только на себя — такую маму можно любить, но на нее нельзя положиться. Прочла за полночи в плацкарте, как проглотила. Очень впечатались образы финала.

2. Наум Ним «Юби». Книга, очень рекомендованная Дмитрием Быковым. Она чем-то похожа на его недавний «Июнь». Части книги рассказаны разными людьми, и все они с разных сторон описывают всего один день — 28 мая 1986 года, день приземления немецкого летчика Матиаса Руста на Васильевском спуске у Кремля, — день этот кажется огромным, почти бесконечным, день перемалывает людей в мясорубке, подростки-инвалиды, преподаватель-диссидент, стукач-гэбист, и все с говорящими именами — Недоделок, Недомерок, Недобиток, Недоумок, — все стоят на пороге новых времен, но жить продолжают по жестоким правилам времени прошедшего.

3. Марина и Сергей Дяченко «Долина Совести». Отличный замысел и увлекательнейшая реализация. Это история человека, который вызывает мощную зависимость у других людей. Пока они вместе — учатся, живут, работают, — все происходит как обычно. Но стоит ему покинуть их на время — и привыкшие к нему обречены на серьезную ломку, которую не всегда удается пережить. Совесть подсказывает ему — не привязывай, беги, всё время беги, пока не успел навредить. Но это не так просто.

4. Марина и Сергей Дяченко «Ритуал». И еще одна история Дяченок, уже больше похожая на сказку. Про дракона, похитившего принцессу. Недобровольно похитившего — так ему предписано законом предков. Никому не нужную принцессу — которую никто не стремится спасать. Оба они потеряны, оба близки к отчаянию, оба скованы рамками чужих ритуалов. Сказка выйдет невеселой.

5. «Православный календарь-2015. Притчи». В январе я жила в монастыре, эта книга лежала в моей келье на подоконнике. Христианские притчи — это оказалось очень круто. Дзен-буддистские я недолюбливаю, в них вечно все завязано на абсурд — а в этих емкая образность не сильно удаляется от человеческой логики. А совет, который мне дала эта книга, раскрытая наугад, — «Надо зажечь беду вокруг себя». Надо так надо, зажечь я всегда готова.

6. Дмитрий Быков «Орфография». После множественных рекомендаций я решилась взяться за «Орфографию» второй раз — ее называют одной из лучших книг Быкова, и я люблю Быкова, но у меня почему-то не получилось в прошлый раз ей увлечься, бросила в начале. В этот раз продвинулась дальше, дочитав до половины. И снова аут, не идет. Не понимаю, в чем загвоздка. Прекрасный язык, интересные времена, сложные персонажи — и все-таки в этот художественный мир мне не проникнуть.

7. Джаннет Уоллс «Дикие лошади». Это приквел «Замка из стекла». В «Замке из стекла», как и в первой книге этого отчета, дети выживают в дисфункциональной семье, где родители слишком свободны, чтобы быть хорошими родителями. А «Дикие лошади» — история предыдущего поколения этой семьи. Настоящая, биографическая. Джаннет Уоллс рассказывает здесь о судьбе своей бабушки, женщины сильной, своенравной, упорной и талантливой, которая родилась и жила на ранчо и пережила самые суровые времена.

8. Софья Багдасарова «Омерзительное искусство». Эта книга жж-юзера shakko-kitsune — нечто крайне своеобразное. Здесь она рассказывает древние мифы, опираясь на произведения классического искусства и классифицируя происходящие истории по видам специфических пороков, присущих богам — поедание младенцев, переодевание в женскую одежду, инцест. При этом рассказывает, щедро рассыпая по мифу реалии нашего времени — Геракл там может звонить отцу по мобилке и объяснять, что не пойдет в таком виде на дискач. Это сперва вызывает отторжение — перебор все-таки очень сильный, при том что сама игра в примитивизацию сложного и опускание возвышенного мне совершенно не претит — в ней интереснее быть участником, чем зрителем. Впрочем, когда первичное возмущение спадает и к стилю удается привыкнуть, интерес таки вспыхивает — но до конца книги не держится, стихает.

9. Игорь Маранин и Оксана Аболина «Подмастерье». Довольно бесхитростная постапокалиптика. Нам показан мир через много лет после катастрофы — есть города под куполом, где четкая система баллов, идеальное государство, вот это все, есть деревни за куполом — натуральное хозяйство, мутанты, опасности и божья вера. Мораль проста, как валенок и, думаю, ее глупо озвучивать даже после двух строк аннотации — а уж целую книгу ради этого читать и вовсе ни к чему.

10. Георгий Данелия «Кот ушел, а улыбка осталась». Это третья книга прекрасного советского режиссера Гии Данелии, до ее прочтения я успела полюбить первые две — «Безбилетный пассажир» и «Тостуемый пьет до дна». Данелия вспоминает здесь истории создания фильмов «Паспорт», «Настя», «Орел и решка», «Фортуна»: веселые байки и яркие кадры творческого быта, забавные приключения и перипетии профессии; читать очень здорово.
ой

книжки. декабрь и вообще итоги 2018-го



Я в декабре поставила своеобразный читательский рекорд — прочла всего две книжки. Много праздновала, болела, работала, путешествовала, слушала много музыки... Зато эти две были — отличные две.

1. Владимир Медведев. «Заххок». Эта история проиходит в Таджикистане 90-х годов. У живущей там русской женщины погибает муж-таджик, и она с двумя детьми, мальчиком и девочкой, вынуждена ехать в горное селение, чтобы жить у другой его жены. Гражданская война, выбирать не приходится, хорошо не будет никому: жесткие горные нравы, конфликт на конфликте. Здесь хватает диких людей, не склонных рассуждать, но всегда готовых схватить оружие, есть люди — воплощения зла, есть сельские дурачки. Эта горькая история рассказана разными голосами, в каждой главе рассказчик сменяется (и всегда так здорово, когда слово дают именно тому дурачку, наивному и добродушному: кто еще расскажет здесь столько сказок!). Это прекрасная стилистическая работа автора — и не менее прекрасная работа чтеца (мне досталась аудиоверсия книги), который так тонко переключается между характерами героев, особенностями их мышления, что даже находясь в женской или девичьей роли, он не вызывает у слушателя никаких противоречий восприятия, только полное погружение.

2. Алексей Иванов. «Ёбург». Смешно, конечно, называть книгу лучшей книгой месяца, когда выбирать приходится всего из двух — и тем не менее она реально оказалась для меня чем-то гораздо большим, чем просто хорошая литература. Я увидела ее продающейся в аэропорту сразу по прилете в Екатеринбург, где никогда не бывала прежде. Я раскрыла эту книгу — а книга в ответ начала раскрывать мне город. Это (преимущественно, потому что к некоторым сюжетам автору приходится все-таки прокладывать рельсы из многовекового прошлого) история Ёбурга лихих девяностых, города удивительных — и лихих под стать эпохе — людей, дел и начинаний. Описана эта история многогранно, вперемежку в ней — бандиты, становящиеся политиками, художники, остающиеся художниками, экспериментаторы и активисты всех мастей, — и рассказана она настолько захватывающе, что даже человеку максимально далекому от политики не пришлось пролистнуть ни единой страницы. И в дни моего путешествия по Екатеринбургу не было мне спутника лучше этой книги: я открывала ее в любую свободную минуту — паузы в делах, переезда в трамвае — и происходящее на страницах немедленно начинало воплощаться за окном того же трамвая, и наоборот, стоило мне выйти с выставки местного художника, как следующая же глава дорассказывала мне его историю полнее и веселей любого экскурсовода. В общем, смело советую ее всем, кто едет в Ёбург, живет в Ёбурге — или просто желает увидеть идеальный, по моему мнению, рассказ о городе. Ах, был бы в каждом российском городе свой Иванов!..

А вот что касается итогов 2018-го читательского года. Всего книг прочитано — 108, в среднем по 9 в месяц. Затея про цветные обложки оказалась определенно удачной — во-первых, стало в двенадцать раз проще ориентироваться в своей библиотечке, во-вторых, книжные отчеты теперь доставляют мне (и, наверно, кому-то еще) дополнительное визуальное удовольствие — любо-дорого глядеть! Так что я решила продолжать пользоваться этим принципом и дальше, пусть меня кое-кто за него и дразнит.

Этот проект принес и еще один разноцветный плод, спасибо за него fridka! Весь год она подводила под моими ежемесячными отчетами черту, пытаясь найти общее в наборе каждого цвета — а я собирала эти ее комментарии.

«Красные — либо об узком изолированном круге людей, либо сборник (рассказов, животных и так далее).
Оранжевые — пристальное разглядывание странного человека. Ну или нескольких.
Если берешь книгу в желтой обложке — велика вероятность, что в ней будет про Среднюю Азию или про бедняков.
Зеленые — о болезнях (в том числе, душевных и алкоголизме) и странных семьях.
Бирюзовые — про семью с надрывом.
Голубые — про болезнь и ограничения в пространстве.
Синие — про профессии и про сложные отношения.
Фиолетовые — поучения от людей со смещенной точкой зрения.
Коричневые — про дисфункциональные семьи и место личности в литературе.
Серые — книги про психику людей в экстремальном окружении.
Белые — истории людей (и бота), находящихся в зависимости от других людей.
Черные — о том, что может натворить харизматичная личность».

Понятно, что эта забава не претендует на объективность — все-таки первичная выборка книжек далека от случайной, — зато никогда у меня еще не было такого внятного перечня моих литературных предпочтений.
Теперь, если вы знаете хорошую книжку, вписывающуюся в эти рамки, — вы теперь точно знаете, кому ее посоветовать!