Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

ой

надышаться

С одной стороны, я готова к этому карантину как никто. Я скопила денег, я давно морально готовилась свернуть на неопределенный срок социальную жизнь, смиренно попрощалась с просроченным заграном и не стала оформлять новый, я понимала, что в первый год с детенышем вряд ли хоть раз доберусь до театра или устрою большое сборище. Заранее представляла, как жизнь моя схлопнется на некоторое время до стен Девятой и ближайшего сквера. Так что никакого шока нет, я все так и планировала.
Но божечки, почему изоляция началась на четыре месяца раньше!
И не только у меня, а у всех!
А как же напоследок надышаться?!
ой

макдонах у моста

На прошлой неделе в Петербург снова приезжал пермский театр «У моста». Я впервые познакомилась с ними во время их прошлых гастролей, и это было весьма потрясающе (писала об этом тут), а тут мой интерес усилился многократно благодаря тому, что в этот раз пермяки привезли нам два спектакля по пьесам МахДонаха. Мартин МакДонах — ирландский драматург, славный в своей жесткости, прекрасный в черном юморе — и создающий в этих тонах душераздирающие и захватывающие истории. Что особенно приятно — что он жив и здравствует, и дружит с театром «У моста» и присылает им свои новенькие пьесы (так, например, первая постановка пьесы 2015-го года «Палачи» состоялась в Лондоне, а вторая — как раз в Перми). И еще вызывает уважение, что труппа театра серьезно относится к аутентичности и в процессе работы над спектаклем сумела побывать в тех ирландских глубинках, где происходит действие пьес, показала наработки коренным жителям, и те согласились, что да, получается весьма правдоподобно.

Между «Калекой с Инишмана» и «Черепом из Коннемары», которые театр привез петербуржцам в этот раз, есть много сходства — конечно, именно из-за привязки к территории ирландского захолустья. Здесь немногое изменила бы даже смена времен: в островных деревушках, подобных этим, ход времени мало заметен. Эти люди... Ах, какие натуральные, какие суровые характеры! Они грубы, необразованны, резки в высказываниях и не скупятся на затрещины — и в то же время кажется, что их ограниченность только усиливает их витальность: не имея возможности развиваться вширь (уехать отсюда удается единицам), они все глубже пускают корни в землю и сами становятся как островной камень или как щербатый комод, стоящий в пабе сотню лет.

«Калека с Инишмана» — история о юноше с ДЦП, потерявшем родителей и чудом выросшем в этих немилостивых условиях. «Череп из Коннемары» — о странной традиции, существующей на одном из островов: земли на территории мало, поэтому кладбище некуда расширять, и каждые семь лет один из местных жителей должен выкапывать мертвецов, пролежавших положенный срок, и утилизировать тела иначе. В этом году ему предстоит эксгумировать труп собственной жены, погибшей при весьма неоднозначных обстоятельствах...

И тот, и другой спектакли держат внимание и взаправду увлекают, и все-таки одно главное различие в них — то, что в «Калеке...» МакДонаха можно и не узнать — так много неожиданной доброты и надежды он вложил в казавшуюся чернушной пьесу. Зато «Череп...» — абсолютно в традиции. Вертит зрителем и так, и сяк, и даже в финале разрешает не все вопросы, будто продлевая интригу за пределы сцены.

В общем, живи я поближе к Перми, я бы у них всего МакДонаха пересмотрела!
А так — благодарим и ждем еще )

ой

2019

В 2018-м я отчета за год не написала. Этому были свои причины: оглянувшись в декабре на прошедшее время, я оказалась неприятно удивлена тем, что за весь год не произошло ничего принципиально нового. Тот же дом, тот же хор, те же путешествия — всё приятно и весело, но не кружит голову переменами, не несет трансформаций. Я тогда приуныла и пост с итогами года забросила, но фантомная версия осталась где-то в голове и зудела о ненаписанном и о непрожитом, угрожающе негромко гудела, как трансформаторная будка: а что если в следующем году тоже ничего не произойдет? А что если теперь вообще никогда ничего не произойдет?
Это сработало. Будка ведь не только гудит. Будка дает электричество. Под тревожные звуки будки мой 2019-й удался.

Новый год я встречала в Белоруссии, в православном монастыре на Лысой горе. Уж очень понравилось мне это сочетание слов, а кроме того, я была совершенно уверена, что там Деду Морозу не придет в голову меня искать. Попала я туда по стечению сразу двух обстоятельств: приглашению моих турецких друзей отправиться с ними на монастырский фестиваль батлеечных театров (батлейка — это народный кукольный театр, сцена которого имеет форму двухярусного распашного шкафа) и весьма неожиданной авантюре egornebo, крупного белорусского писателя™. Он еще в октябре написал мне как-то ночью, мол, а приезжай-ка ты на месяц в Минск! Мы еще не были знакомы лично, но я как человек, падкий на любой кипеш, немедленно согласилась.

В общем, часть моего января прошла в монастыре — покой, платок, белые стены, «Необходимо соблюдать благоговейную тишину» плюс «На всей территории дома паломника предоставляется бесплатный Wi-Fi»: чего мне желать еще! В новогоднюю ночь я пришла на всенощную службу послушать хор, а уже к часу ночи сбежала к себе в келью и мирно заснула.

А другая часть января — у Егора, в веселом пьянстве, постоянных конфронтациях по поводу альтернативы «побежать/полежать». Я носилась по музеям, театрам, киртанам и галереям (собранное мною руководство по Минску заняло семь страниц, а попутно я дописала восьмую); Егор же, лениво посмеиваясь, убеждал меня, что никакого в этом мельтешении смысла нет, когда все самое интересное происходит в голове. Мы спорили вечерами и ночами напролет, периодически позволяя друг другу себя переубедить, — а еще играли в настолки, неуверенно крутили роман, вместе сочиняли его сценарии, пели под гитару, отряхивали снег с памятников, проникали на крышу ТЦ, ссорились и мирились, и, в общем, с ним иногда было совершенно возмутительно, но никогда не скучно.

В феврале я вернулась в Питер, чтобы сразу, с первого дня погрузиться в театральную жизнь со всеми тормашками. Дело в том, что Володинский фестиваль, на котором я уже лет десять работаю дизайнером, совпал с гастролями Коляда-театра, который я люблю до умопомрачения, — и в итоге я металась между театрами, посмотрев больше дюжины спектаклей за неделю, и едва не заблудилась между художественными мирами и своим собственным, и ух, как это было мощно и ярко!

Весной принялась котоняньствовать. Минский опыт еще раз показал мне, что лучше всего и интереснее мне жить в новой обстановке, где можно заново скакать по верхам — собирать информацию о районе, формировать новые привычки в пространстве, выходить из дома в незнакомые места и тренировать пространственную ориентацию так, чтобы со второго же вечера возвращаться дворами, не подглядывая в навигатор. Поэтому котоняньство пришлось как нельзя кстати: котам достается от меня забота, ласка и болтовня (даже когда жила с неслышащим котом, не могла перестать приговаривать «кто самый лучший кот на свете?»); хозяевам — неделя-другая вольницы, мне — добрая миссия и смена декораций, всем хорошо! Так я весной жила на Пионерской, в мае в Москве, а в сентябре и вовсе добралась до Израиля.

И в Самару еще ездила, и в Русскую Селитьбу, и снова в Москву. Но это уже к друзьям, а не к котикам. Впрочем, мои друзья те еще котики.

Работы в году было много, и много очень интересной. Пошел мой двенадцатый год службы в ПТЖ, десятый год в ЖКХ, пятый год Культурного форума. Я верстала большую отчетную книгу для Института Гёте, выставочный каталог дзен-живописи Михаила Шемякина, милейшую розовую книжку про подушки для Желтой мельницы Полунина. И огромную, красивейшую (и унесшую столько нервных клеток, что без них моя голова теперь неполная) книгу «Театр Резо Габриадзе как художественный феномен». И две книги для крымских эзотериков, сверстанные в зеркальном отражении (!). А самым мощным профессиональным опытом стала работа над книгой про приключения московских бизнесменов в донецком военном конфликте: это был довольно неожиданный для меня заказ, главная задача состояла в том, чтобы литературно отредактировать текст, что в данном случае означало буквально разобрать его на слова и сложить заново, и это заняло у меня два месяца, в течение которых я сперва тревожилась, достаточно ли компетентна, но с каждой главой чувствовала себя уверенней; и уже на этапе корректуры, перечитав текст свежим взглядом, поняла, что все сделала правильно. Сверстала, придумала обложку, отправила в печать, и до сих пор чувствую эту странную книгу и своим детищем тоже.

Скопив достаточно денег и времени, решилась летом сделать в комнате ремонт: белые стены за десять лет изрядно пообтрепались, интерьер прискучил. Я это дело искренне люблю: оптимизировать пространства, сочинять дизайн и схемы. Теперь у меня в пять раз больше розеток, собственноручно нарисованный идеальный компьютерный стол — на 10 сантиметров выше любого стандартного стола, с отделением для чемодана и ноутбучным вентиляционным домиком, а что касается декора, это, конечно, был сложный момент — расставание со всеми настенными табличками и предметиками, накопленными за эти годы. В какой-то момент мне казалось, что никто больше не скажет «ого!», входя в мою комнату. А потом мне пришла в голову идея 30-метрового коллажа, огромной черно-белой гусеницы. 15 метров из нее я уже склеила — и вот мое «ого» снова со мной.

Про сентябрьский Израиль мне писать сложно, потому что многообещающее путешествие наложилось на переживание внезапной утраты, в результате чего большую часть времени у меня в сердце была непростая смесь из восторга, тревоги и горя — прямо скажем, не то, с чем я обычно путешествую. Но было большим счастьем, что мне нашелся там замечательный друг Лёва, который поддерживал, который провез меня больше чем через полстраны, показал невероятную пустыню и горы, научил пользоваться подвесными люльками военных мостов, ждал на берегу, пока я лежала в бульоне горячего Мертвого моря, отвел в соленую Содомскую пещеру, а в процессе наших приключений рассказал об истории и культуре Израиля больше, чем я смогла бы узнать из любых книг. И да, чувства зашкаливало во все стороны сразу.

Еще одним событием, сильно рванувшим все ручки сознания вправо, стали ролевые игры: я съездила на несколько ролевок в юности, потом пятнадцать лет к этому не возвращалась, а тут вдруг наткнулась на игру, которая не позволила пройти мимо, — Hellblazer, про хиппи и панков в Англии 1970-х, где творятся удивительные события. Больше, чем мистическая составляющая, меня увлекла социалка — так хотелось еще раз пережить свое вхождение в бесшабашную и упоротую хипповскую среду! Сыграла там Томасин Райан, девочку, сбежавшую из пуританской семьи, прошла все круги смены мировоззрения и так качественно сдвинула себе крышу, что, даже вернувшись в город, еще сутки не могла окончательно выйти из игры — и это было чертовски глубоко и весело! На той же волне съездила на игры еще дважды: в роли Хионы, богини зимы и смерти, провела хеллоуинскую Ночь злодеев — тоже не без крышесноса, но уже на почве личной игры с одним чертовски обаятельным рогатым джентльменом; и в роли лысой женщины Деменции Аддамс, няни волосатого младенца кузена Итта на игре «Безумные семейства». Теперь спешу заявиться на вампирскую игру по «Чем мы заняты в тени» и еще очень вдохновлена лесной игрой про первобытный строй, которая планируется летом, но, судя по датам, на нее уже не попаду...

Еще из веселых событий осени — я нечаянно собрала свой музыкальный коллектив. В театральном чатике как-то пробежала ссылка на то, что принимаются заявки на Фестиваль дебильной песни, я, не сильно раздумывая, отправила им пару своих клипов, а они вдруг пригласили меня участвовать! А я же такой трус и завзятый хорист, одной на сцену страшно — плюс полифонию Баха в одно лицо не споешь: в общем, уговорила Настю и Карину из хора отправиться на конкурс со мною. Когда срочно потребовалось название, сняла с холодильника зависевшуюся там с давней Монстрации табличку «Лосось на час», и на сцену мы теперь выходим, как дураки, с плакатом. На фестивале заняли второе место, выступали с тех пор на Дне музыки и на паре Тупых кабаре, и к следующему фестивалю у нас уже готовы новые песни. Я сочиняю тексты и мелодии, Настин друг Федя аранжирует и присылает нам минуса, а еще мы играем на силиконовой пианине. К концу года выходить на сцену перестало быть стремно.

Еще у меня осенью прошла новая выставка на Пушкинской, 10, на этот раз в галерее «Арт-лига» — и провисела, в отличие от прошлой, не два дня, а полтора месяца. Мы очень круто отпраздновали и открытие, и закрытие — с хором Дурацкого спели все песни про секс и смерть, что были в репертуаре, на мастер-классе по коллажу отлично поклеили вместе, бурно отпраздновали афтапати и мой день рождения и в галерее, и после. И у меня купили почти два десятка работ! Это оказалось очень приятно.

Ну а теперь о главном событии года. Большой секрет для тех, кто чудом дочитал до финала — ну или умеет мастерски проглядывать текст по диагонали и выхватит самое важное из прочего потока. Помните про трансформаторную будку, которая гудела, что всё зря, но не зря гудела? Еще в январе, выхватив из монастырской книжки притч странное пожелание «Зажги беду вокруг себя», я поняла наконец, что настало время действовать. Мне 34 года, я отлично живу, но если с семейной жизнью у меня не складывается, это не повод упускать время и навсегда оставаться бездетной; надо что-то решать — либо, вооружившись гедонистическими концепциями (если честно, уже довольно сильно поднадоевшими), уходить в чайлдфри, либо наконец заняться размножением. Весной я встретила человека, который был искренне рад мне в этом помочь. Летом прошла ЭКО-протокол. И осенью, с первой же попытки, у нас все получилось!

Я вхожу в Новый год совсем не одна. У меня внутри дитя. Ему 10 недель и 6 сантиметров, оно размером как мандарин с ушами. Клетки, из которых были сделаны перепонки между пальцами, в какой-то момент совершили массовое самоубийство. И вроде как на днях должен отвалиться хвост. Хотела б я это видеть.
Если все и дальше пройдет хорошо, в августе встречу дитя без хвоста!

И вот тогда — да здравствуют настоящие перемены!
ой

билли каспер

Очень люблю театр Малыщицкого. Была на днях на очередной их премьере — спектакле «Билли Каспер» по мотивам романа Барри Хайнса «Пустельга для отрока»: про мальчика из шахтерского поселка где-то в глухой британской провинции, котрый пытается потивостоять окружающей его действительности, но эта действительность хорошо вооружена против таких вот мальчиков — деспотией родителей и учителей, агрессией сверстников, здесь все противостоит ему и, кажется, всегда противостояло. На сцене — темнота, розовые стволы деревьев, перекликающиеся голоса, четверо актеров, из которых заглавная роль не принадлежит никому конкретному и всем сразу: они так ловко перебрасываются ролями, сменяя друг друга, что это ни на миг не спутывает восприятия и сознание переключается от Билли к Билли мгновенно. И в каждом актере виден этот «трудный подросток» — хотя на самом деле труден не сам подросток, а злой и неподатливый мир.

Постановка прекрасная. И в том, что касается актеров, и отдельно хочу отметить ритмическо-музыкальные находки — отлично качают! Но у меня после просмотра осталось множество вопросов не к постановке, а к самой пьесе: что это было, неужели безысходность ради безысходности? Я не фанат хеппи-эндов и никогда не была сторонницей взгляда, что искусство должно вселять надежду, жесть всегда была мне по душе; но финал спектакля даже меня задавил безнадегой...

И дальше вышло любопытно.

Я уносила из театра сильные чувства и вопрос «Зачем это всё? Для чего мне было сопереживать этой обреченности?» — и реальность буквально через пару дней принесла мне ответ. Наша подруга, врач, поделилась в дружеском чате своим ужасом после медосмотра шахтера, пострадавшего в результате своей работы: неизлечимая и далеко зашедшая вибрационная болезнь, черная мокрота в легких, которая не смывается с ванны, настолько она липкая и тягучая. Про работу на шахте многим было что сказать: да, дико тяжелая и часто смертельная, да, высокие зарплаты, отсутствие альтернатив. И, конечно, нашелся человек, который возмутился: «Ну их же никто не гонит туда силой! Они сами выбирают такую жизнь!»

Вот тут я и поняла, для чего мне нужен был этот спектакль. Чтобы понять и прочувствовать иллюзорность этого выбора. И первый, кому я посоветовала сходить на «Билли Каспера» в Малыщицкого, был тот самый возмутившийся приятель. Но теперь могу посоветовать и другим.

ой

интервью

Иду вчера по Тверской, слушаю аудиоспектакль, ко мне подходят интервьюеры. Мне ради них спектакль останавливать влом, поэтому я чисто одно ухо от головы приподнимаю, чтобы услышать, что они спрашивают. Она бубнит тихохонько. Я снова: «ШТО???» — ну, вдруг там тема какая интересная. Повторяет чуть внятнее, но недостаточно: «Какие вопросы вы хотели бы задать Брытрию Белебебе?» Я восклицаю в сердцах на камеру: «Да я даже не знаю, кто это!» и сваливаю. А еще через пару секунд мозг заканчивает обработку звуков и оказывается, что спрашивали про Дмитрия Медведева.
Смотрите на первых каналах страны: глухота, невежество и юкка.
ой

Зверь

В Питере сейчас гастролирует пермский театр «У моста» (ударение на «о», по крайней мере, так говорил режиссер Сергей Федотов, вышедший перед началом на сцену с вступительной речью, а ему виднее). Вчера ходила на их спектакль «Зверь» по одноименной пьесе Гиндина и Сенакевича и осталась им совершенно потрясена! Место и время действия — постапокалиптическое будущее, мир после взрыва, в котором осталось совсем немного людей, искалеченных катастрофой не меньше, чем земля, по которой они шагают в поисках сородичей. Вероятно, это далеко не первое поколение после конца света: былого мира они не знают, не помнят. Эти новые люди — безволосы, хриплы, по-первобытному грубы в мысли и речи. Движения их ломаны и навязчивы. По словам режиссера, эти манеры они снимали с жителей больницы для душевнобольных: каждому из актеров пришлось провести там некоторое время, чтобы познакомиться с обитателями и изучить особенности их поведения, а после того как поставили спектакль, пригласили на премьеру лечащих врачей той самой психбольницы. Психиатры остались довольны.

Психиатры люди привычные, а неподготовленному зрителю первое время сложно смотреть на все эти вычурные, но не изящные, а уродующие жесты, разбирать слова в сиплых подвываниях. Но только первое время. Проходят минуты, сцены — и уже легко видеть красоту Дочери за всеми лохмотьями, гримасами и спазмами, и женственность Матери — несмотря на горб и косолапость, ну а красота Отца в его силе и готовности защищать семью, так что ей никакие некрасивости и так не помеха — вот разве что не хватает ума, но с тем, что брутальность нечасто идет об руку с умом, мы и до Апокалипсиса знакомы.

Нужно просто продолжать смотреть — и пообвыкнешься, а потом и полюбишь. Это важный опыт преодоления своей ксенофобии. Зритель получает его в первые десять минут спектакля. Герои — пытаются на протяжении всего действа: встретив на своем бесплодном пути человека с длинными волосами, усами и бородой, они после долгих споров решаются оставить этого Зверя при себе, но продолжают его презирать, ненавидеть, бояться — просто из-за этой «шерсти». Что способно победить неприятие чужого — привычка? наука? любовь? Светел, дидактичен и пуст был бы этот спектакль, если бы хоть что-нибудь из этого оказалось волшебной таблеткой от дикой человечьей природы.

Но он не из таких.
И потому становится высказыванием очень мощным и очень болезненным.

ой

елагин

Все выходные выступали с хором Дурацкого на Елагином острове, на фестивале уличных театров. Поняла две ценные вещи.
1. Очень важно продолжать веселиться, даже сойдя со сцены. Иногда человек снимает с себя какой-нибудь потрясающий наряд, а под ним оказывается мрачная рожа — тогда сразу ломается все волшебство, как будто только его заячий костюм с крыльями рад быть здесь, а человека внутри — заставили. А нас ведь не заставили.
2. Если вам предстоит танцевать стриптиз перед многосотенной толпой и вы этим несколько смущены — лучшим помощником вам станет жара! В +30 не думаешь, настолько тонки твои ноги, а думаешь ааааа наконец-то без черной юбки и футболки стало хоть немного прохладней!



Но вообще было круто. Следующее выступление — в Севкабеле 2 августа, приходите!

Бонусом к посту — загадка. Это Настя Завьялова нас нарисовала во время драки. Кто узнает меня?
Collapse )
ой

за чертой

Ходила на спектакль из программы фестиваля «Точка доступа» — «За чертой», док-вербатим-променад про дом престарелых. Не впечатлило. Он был, с одной стороны, такой же, как все, с другой — очень разрозненный, не собирающийся в историю. После спектакля нам объяснили почему — из тыщи текстов, собранных за два года работы в поле, актеры каждый раз выбирают сами, какой им хочется зачитать. Но мозаика без мозаичиста — просто груда цветных камушков. И еще меня разозлило, что вот это «после спектакля нам объяснили» — было насильственным, без предупреждения. Вдруг, без всякого финала, нам стали рассказывать, как они работали над этим слабеньким творением, с навязчивым обращением к актерам: «Маша, ну расскажи что-нибудь, что ты поняла, сыграв в этом спектакле?» Маша послушно отвечала, что она поняла, что молодость — это инвестиция в старость. «Артем, а теперь ты расскажи, какой у тебя ушел страх?» «У меня ушел страх старости». В какой-то момент я встала и ушла. Как страх.

Зато впервые после спектакля мне дали домашнее задание.
ой

анатомический театр

Питер! Снова благая весть. При Военно-медицинском музее, который напротив Витебского вокзала, открылся анатомический театр (исторически — специфическое явление культуры эпохи барокко: прилюдное и торжественное вскрытие трупов врачами в парадных костюмах). Я сходила на открытие и обещала рассказать, что там да и как.

1
Collapse )
ой

С училища

Напоследок Минск показал мне спектакль по одной из моих любимых пьес: «С училища» современного белорусского драматурга Андрея Иванова. Пьеса — все еще лучшая на свете. Так четко закрутить эти отношеньки девочки-хабалки, продающей рыбу у Комаровского рынка (отдельный плюс моего второго просмотра — то, что стали ясны топонимы, Комаровка, и Цнянка, и Ждановичи), ее преподавателя философии в его неловкой, неуклюжей инициации в мудака, обезножевшего отца, парня с зоны — и успешного друга-циника, с хищной ленцой запустившего эту огромную историю, — Иванов нереально крут. Что касается реализации — питерский эскиз спектакля мне понравился больше. Здесь было много проводов, и камер, и трансляций, все как бы стильно-модно-молодежно, но раскрытию драматургии это копошение никак не помогало. И еще это был первый мой спектакль с агрессивным продакт-плейсментом! (Барбер-шоп, в который перенесли первую сцену — крупно на заднике сцены логотип, адрес, телефон, хорошо еще героев не одарили репликами типа «Где бы мне подстричься? — Как хорошо, что ты спросил! Я всегда стригусь только на Октябрьской, 16б, там лучшие мастера, знающие толк в своем деле!» — буэ. И еще очень странный зал. Они все время хохотали! Перед ними так ловко уходили в безысходность чужие судьбы — а они смеялись. Я сидела подавленная и хотела бы требовать такого от всех! )