Category: происшествия

ой

the end

Во сне снова удалось поучаствовать в иммерсивном городском спектакле, на этот раз про тоталитаризм.

Постановка была организована таким образом, чтобы зрителям приходилось в каждом акте оказываться все в более жестких условиях — но никто не начинал протестовать, потому что без предварительных инструкций непонятно было, в какой момент, каким образом начинать и уместно ли это, не испортит ли это действия. Поэтому мы без особенной радости, но подчинялись, когда нас гнали по городу, запирали в гетто, а потом завели на мост. На мосту наконец появилось ощущение, что это финальная сцена, сейчас всё разъяснится, и станет просто и хорошо, напряжение выплеснется аплодисментами благодарности — во-первых, за действительно мощное гнетущее переживание, во-вторых, за то, что теперь можно перестать его испытывать, похлопать и пойти домой.
В этот момент платформа моста, на которой мы стояли, стремительно ушла под воду на десятки метров и стало понятно, что мы все-таки прохлопали момент, когда надо было действовать или хотя бы бежать.

После смерти нам показали альтернативную концовку — как актеры, знающие, чем кончится представление, сами бросались с моста, как чиркали телами о бетонные опоры и как загоралась от этого одежда, и они летели дальше, вниз, полыхая, но скоро будет вода, скоро можно будет спастись!.. Я, проигравшая, смотрела с берега, восхищалась ими и завидовала, что, в отличие от меня, они успели проявить отчаянную смелость. Но тут упавших в воду пожрали чудовища, и стало понятно, что и этот хэппи-энд — тоже ни хрена не хэппи-энд.
ой

вода и дыры

Друзья, у меня снова два практических вопроса. Буду жутко благодарна за советы.

Скажите, если я хочу сверлить дома стены, которые сделаны преимущественно из говна и веток, но местами случается кирпич — мне нужен перфоратор или дрель? Какие фирмы хороши? На что обратить внимание при покупке?

А после того, как я засверлюсь насмерть, мне наверняка захочется пить. Кто в Питере, особенно в старом фонде, ставил фильтр для водопровода с маленьким питьевым краником? Получилось ли достаточно вкусно? Где вы заказывали? Много ли места занимает этот реактивный ранец под мойкой?
ой

перекличка

Не очень я люблю эти переклички, но, во-первых, иногда все-таки надо, во-вторых, меня попросили. saeshka попросил: хочет искать новых друзей. А то я всё бранюсь на тех, для кого жж мёртв, парирую тем, что моя лента вполне себе живая — но где перечень живых, где мои доказательства?
В общем, если вы еще здесь, и не только читаете, но и пишете, — напишите в комменты что-нибудь, а? Вот хотя бы последнюю новость или какое-нибудь редкое слово.
ой

и уши

Посмотрела две серии свежего британского Чернобыля — очень хорош. Но почему-то очень удивительно, что в последней серии Игры престолов и в этом чернобыльском мини-сериале есть общий персонаж. Милая ушастая худенькая женщина, бегущая от катастрофы, прижимая к груди младенца. Пронзительный образ неповинного мирного жителя. Королевская гавань — и Припять — кому бы пришло в голову провести параллель!
ой

лампа

Падре подарил мне лампу и вилку, Сизё — два метра провода, после чего все покинули дом, оставив Юкку одну с миссией собрать из этого электроприбор. В электроприборах я ни в зуб ногой, но не попробовать было невозможно. В общем, я резала землю под корень, смотрела на ютюбе устройство вилки, спутывала ноль и фазу пионерскими флажками красной изоленты (выглядело очень авангардистски!) и очень боялась, что после моего рукоделия оно ка-а-ак ёбнет. И тут оно ка-а-ак ёбнуло! Выбило пробки во всем доме на два часа.

Есть один нюанс. Когда их выбило, я еще не успела ничего никуда сунуть и смирнехонько зачищала провода. Вероятно, в этот день в доме было два отважных экспериментатора.
ой

чз

Новый сезон «Черного зеркала» героически (медаль за прокрастинацию) высмотрен за один рабочий день!
Придумала им подзаголовок: «О том, что хуже смерти». Пересмотреть, что ли, прежние сезоны, чтобы припомнить, только новым сериям мой слоган к лицу или остальным тоже.
О-о-очень понравилась серия про отношеньки. И про музей. И совсем не зашла первая, про космический корабль. Или, может, я ее морали не поняла?
ой

гнутая карма

Вернулась домой в два часа ночи — а домофон на решетке в мой двор сломан.
Вокруг снега, дома никого, соседи по подъезду спят. И телефоны ребят не отвечают. Полчаса стояла в снегу, совершенно растерянная.
Потом с трудом вызвонила Сизё из ночного клуба, оказалось, он пьет на Ковенском — но по первому зову сорвался оттуда спасать меня от сна в сугробе. Пока бежал спасать — перевел двух дагов через дорогу («Друг, помоги брата в такси посадить, видишь, савсэм пьяный».)
А они у него за это, садясь в такси, украли телефон.
А меня, пока Сизё бежал, пустила домой какая-то женщина, некрасиво обругав.

Так два добрых дела принесли один плохой результат, а одно недоброе - хороший.
Странная арифметика. Прямо не знаю, как теперь надо поступать в этой жизни.
ой

(no subject)

В детстве мне особенно мешали спать две темы: пожар и бесконечность. Я жила тогда на 11 этаже, и спастись через окно было бы невозможно, а моя кровать стояла в нише, из которой не было видно входа - это заставляло подолгу размышлять, что я увижу огонь только когда и через дверь будет уже слишком поздно бежать. И бесконечность - рушиться в нее и утопать в ней можно было, соответственно, бесконечно - числа, где всегда найдется следующее еще больше, вселенная, которую можно было представлять часами, а края все так и не находились. Потом удалось поставить блок и прекращать этот ход мыслей, заранее зная уже, что всё, что он принесет, - бессонную ночь, а вовсе никакой не вывод.

Что мешало спать вам?
ой

про рожи

Мама в детстве учила Настеньку, что нельзя кривляться, особенно на эскалаторе: его заест, рванет, и всё, навсегда такой останешься. А Насте так нравилось! Если они ехали вниз, она корчила рожи тем, кто едет наверх, а если поднимались, то наоборот. Они ведь — подумаешь! — больше никогда и не увидят ее, а вот сейчас, в ту коротенькую секунду пересечения, улыбнутся. Или сами в ответ язык высунут! Или, если бабушка какая — тоже рожу скорчат — пусть презрительную, но скорчат же! Папа вот не запрещал, папа Настю даже на руки подхватывал, чтобы ей удобней было забавляться — а то ее, крохотную, за балюстрадой не всем ведь видать, папа глядел на Настю и на тех, что напротив, хохотал вместе с нею, и противопроезжающие тоже хохотали — не все, но хотя бы каждый четвертый... А потом папа ушел, потому что ему по работе надо было уехать навсегда, очень важная профессия, и мама все-таки додавила Настю и отучила, она тогда очень серьезная стала и резкая, и куда ее еще огорчать.
А в шестнадцать лет, самый протестный возраст, Настя ехала с последнего черт побери эту драную школу экзамена, и сдала-то на отлично, но как же они бесят, все эти училки-старушенции, и на мамин запрет забила, потому что взрослый уже человек и задолбала уже эта мама со своими придирками, то делай, этого не делай, посуду вымой, позже десяти не задерживайся, с дядейВитей не ссорься и глаза эти ультрамариновые немедленно смой, — и закривлялась. Как в детстве. Прямо с самого верха эскалатора, глядя всем этим, которые напротив, в глаза — и свои глазки в кучку сводила, и рот пальцами растягивала, и язык высовывала и болтала им вверх-вниз бала-бала-бала-бала, и похрен, что они там ваще думают, — а тут вот эскалатор возьми и резко остановись.
И тот, что напротив, — остановись. И темно. Потому что в городе внезапно электричество кончилось. Не на время, а всё, насовсем, катастрофа.
Кто держался за поручень — тот устоял, а остальные вниз полетели, и охи их были слышны в темноте, а потом превратились в другие звуки, стоны, крики, хрипы. Но это не про Настю, она мамины запреты нарушала только по одному, но не два сразу ведь. Настя держалась и удержалась. И тот, кто был напротив нее, — удержался. И он в этой темноте светился. И Настя светилась. Чуточку. У них одинаковые были наушники со светодиодами, только у нее беленькие, а у него зеленые. И он на свет ее наушников перескочил две мертвые балюстрады, и ничего не обвалилось, он к ней пришел. И поцеловал, потому что его еще тогда рассмешило, что едет такая красивая и кривляется, а теперь-то, в темноте после катастрофы, самое время целовать тех, кто успел тронуть. И они, по замершей лесенке, поднялись наверх и жили долго и счастливо, хотя у нее, конечно, и глазки в кучку, и высунутый язык так и остались, но уж какой полюбил, такой и принимал.