Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

ой

лествица

Кто помнит прошлый пост про ущербные ступеньки крыльца — поздравляйте с победой! Вот моя история успеха. Наряду с самыми разными идеями (положить ступеньки нелегально, так же самовольно под покровом ночи надстроить пандус и так далее пришла одна правильная-гражданская: написать жалобу на портал «Наш Санкт-Петербург». Что я и сделала, приложив фотокарточку болезной лестницы.

Меня предупреждали, что на портале все рассматривается очень долго. Отнюдь нет! Ответ был стремителен и нелеп: «Мы простучали ваши фасады, нормальные у вас фасады». «Какие фасады, к собачьим чертям! — возопила я в повторном обращении. — У нас лестница!» «Ой всё», — пришел мне финальный ответ и уведомление, что решение принято, решение отрицательное.

Ну нет так нет, смирилась я и приспособилась таскать коляску как есть.

Прошел месяц — и вдруг я вижу во дворе людей в оранжевых жилетах и слышу под окном стук! Да! Они все-таки пришли и сделали новую лестницу! Вот только ошиблись подъездом.
Этот путь был долог и ироничен.

Спустя два месяца дошли и до нас. Бетон залили в ураган и дождь, сверху положили гладкую доску, одна из наших соседушек поскользнулась на доске и упала в свежий раствор.
И наконец сегодня — замазали и след от падения!

Победа!

оетсв
ой

феруза

Утром общалась с клинеркой Ферузой из Узбекистана. Я теперь обречена дружить с клинерами — раньше мне легко было угрюмым комочком забиться с ноутом в комнату, свободную от уборки, а теперь они видят у меня в руках младеницу и сперва начинают расспрашивать о ней, а потом рассказывать о своих. Сыну Ферузы четыре, и недавно на празднике он запретил ей танцевать, когда она вышла в круг с подругами. Не танцуй, — сказал он, — ты что, не видишь, здесь нет нашего отца. Она рассмеялась и продолжила танец. Тогда он дернул ее за руку (а он сильный у меня, как маленький бычок, — улыбается Феруза), оттащил к столу и приказал: ешь. Пока отца нет, ты можешь есть, но не можешь танцевать. Феруза вечером спрашивает у мужа: это вы его подучили? (у нас принято к мужу обращаться всегда на вы, поясняет Феруза). А муж говорит, нет, это он сам всё понял.

Феруза рассказывает мне это как задорную байку, обиды, что не удалось поплясать, в ее рассказе совсем немного, гораздо больше гордости за то, что сын уже к четырем годам самостоятельно проникся мудростью предков. Я не нахожу, что сказать, — явно не место и не время для вдохновенных феминистических воззваний, — и, невольно присоединяясь к поработителям, говорю «Иди работай» (ну, не этими же словами, конечно, но перевожу беседу на уборку). Что тут попишешь.
ой

книжки. июль

Было интересно проверить, насколько изменятся объемы чтения после рождения ребенка.
Выявлено: сократились вдвое.
Причем отвалилась именно та часть, что я слушала в аудиоформате — не смогла пока найти в новой жизни времени и места для аудиокниг. Либо я не могу заткнуть уши, потому что мне надо слышать, как там малявка, либо, наоборот, малявку слышно так хорошо, что она заглушает любую книгу.

И тем не менее кое-что прочиталось.



1. Валерий Алексеев «Школа одаренных переростков». Небольшая фантастическая повесть про подростка из условно советских времен, в результате необычайно удачного случая оказавшегося в интернате для особо одаренных детей. Сам он вроде бы ничем не одарен, но вот его однокашники — читают мысли! летают! становятся невидимыми! — сложно адаптироваться в таком коллективе. И еще сложнее понять, кто и зачем их тут собрал. В целом книга довольно приятна, хотя и нехитра.

2. Анна Козлова «Рюрик». А вот это — очень сильная штука, как, собственно, и все у Анны Козловой. Начинается снова с интерната, но, пробыв в нем совсем недолго, главная героиня Марта сбегает, чтобы попасть в переплет довольно лихих и довольно неприятных приключений. Это уже довольно большая девочка — достаточно большая, чтобы переспать с первым встречным и угнать у него мотоцикл, но недостаточно большая, чтобы управлять своей судьбой (или хотя бы этим мотоциклом). Автор ведет параллельно сразу несколько историй из разных временных точек, здесь будет много пострадавших девочек и один пострадавший попугай. Что мне показалось удивительным — то, что часть пути Марты практически повторяет путь героини Стивена Кинга: я как раз совсем недавно читала «Девочку, которая любила Тома Гордона» про девочку, заблудившуюся в лесу, — и здесь совпадает не только собственно тема блуждания, но прямо сцена за сценой — ручей, болото, отравление, растущая день ото дня температура, падение в собственные испражнения, мистический сопровождающий… Не понимаю. Для плагиата это слишком прозрачное, слишком явное повторение. Для цитаты — слишком продолжительное. Может быть, неосознанный пересказ? Впрочем, даже этот странный момент не делает книгу хуже, она все равно завораживает только так — и самими историями, достаточно бытовыми-чернушными, но оттого и нехорошо привлекающими, и авторской манерой письма — кроме всего прочего, тут есть любопытная особенность формы: книга поминутно заговаривает с читателем, вовлекая его в происходящее.

3. Мария Осорина «Секретный мир детей в пространстве мира взрослых». Это совершенно замечательное социологическое исследование! В первую очередь оно — об освоении ребенком мира, в который он приходит впервые, который нужно понять и к которому необходимо приспособиться, о формах игровой адаптации, которые — с самой древности и по сей день, поколение за поколением — находят и практикуют дети. Здесь речь идет о настолько базовых вещах, что взрослым о них уже редко приходится задумываться, — о познании границ предметов и себя самого, о времени и пространстве, об архетипах дома, дороги, вещи — которые сперва отыгрываются и только через это познаются. Когда автор говорит о том, как ребенок, которому поначалу ничего не принадлежит и ничего не известно, расширяет свой мир за счет все более дальних прогулок, утучняет самого себя через найденные на улице «сокровища», не представляющие для взрослых ни малейшей ценности, как захватывает территории, пытаясь создать на чердаке, в шалаше, в заброшенном доме свое собственное пространство — у меня все это откликалось вживе даже не как воспоминание о детстве, но как разъяснение моих стратегий поведения во вполне взрослом возрасте. Я все еще сую нос в каждый двор, оказавшийся открытым, связываю шагами районы города, все еще нахожу и подбираю на улице бесполезные, но клевые предметики, а коробок с сокровищами у меня три — и да, с рациональной точки зрения оторванная кукольная рука, двухсантиметровый стеклянный пингвин или старый алюминиевый альпинистский замок низачем не нужны и даже ностальгических чувств вызывать не могут, потому что у меня не связано с ними никакой истории, их ценность в другом — а вот в чем, я ответить едва ли смогла бы, а автор — исследует, изучает, стремится объяснить. Еще один личный плюс для меня в этой книге — в том, что мы с автором, кажется, живем в одном районе, поэтому все примеры, которые она приводит, сняты на родной мне местности — в Песках, в Таврическом саду. Немного чрезмерной показалась мне большая глава, посвященная катанию с ледяных гор на ногах — мне кажется, это катание автор отчего-то переоценивает (особенно сетуя, что эта традиция уходит в небытие — горы исчезают, лед сменяется снегом, вертикальное катание — безопасными ватрушками). Но текст в целом — крайне ценный для познания как детей, так и самого себя. Что может быть круче, чем наполнить архетипической значимостью найденную на дороге пуговицу с четырьмя дырками!

4. Генри Джеймс «Поворот винта». Кажется, после «Скорби Сатаны» у меня появилась потребность иногда обращаться к книгам XIX века — что-то есть в этой вычурной речи, в этой старомодной эмоциональности, чего недостает в сегодняшнем дне. Так в моей переносной библиотечке оказалась мистическая повесть Генри Джеймса — о няне-гувернантке, приехавшей работать в очень странное поместье с привидениями. Это весьма любопытно поначалу, желаемый дух времени книга мне принесла — но вместе с тем оказалась абсолютно невыносима именно по тем же причинам! О, как они (в первую очередь главная героиня, но по сути — каждый, каждый персонаж с этих страниц) патетичны, как экзальтированны! Ключевое слово здесь — недомолвки. «Дети благовоспитанны, они молчат, а ты, облеченная доверием, имеешь низость говорить?» — в этой цитате, кажется, вся соль психологии этих людей, для них говорить начистоту — низость! О чем-то они умалчивают, считая это неприличным, о чем-то не говорят как о слишком очевидном, и высшей степенью такта считается многоточие. Но читатель многоточиями сыт не будет!

5. Ричи Достян «Тревога». Эта повесть из середины 60-х — о том, как на даче становятся одной компанией подростки из принципиально разных семей, но если взглянуть чуть глубже — то скорее о том, каким образом в семье формируется личность. Главный герой, Слава, — сын женщины ограниченной, завистливой, грубой, оказывается соседом близнецов из интеллигентной семьи, которые живут на даче без родителей — они настолько адекватны, что их не страшно оставить одних. Между ними легко возникает «курортная дружба», но чем больше времени они проводят рядом, тем четче виден контраст даже не между их речью и поведением, но между самим образом мысли, фундаментом личности, заложенным так глубоко, что кажется почти недостижимым его изменение. Слава не плох, не злобен по сути, он просто выучен быть подозрительным, жадным и обесценивающим и не знает других реакций. «Когда появлялся новый товарищ, Слава прежде всего сравнивал его с собой, а потом или завидовал, или презирал — на другие чувства пока он не был способен, просто не умел к людям относиться иначе». И все же в этом возрасте он еще сохраняет пластичность — и, встретив близнецов, впервые получает шанс следования не за пьяной родительской фигурой, а за сверстниками, которым на старте повезло больше.

6. Марина Аромштам «Когда отдыхают ангелы». Книга для среднего и старшего школьного возраста, которая может полюбиться и взрослым. Часть ее ведется от лица школьницы: дружбы, влюбленности, перемены в школе и семье, — а другая половина (главы перемежаются) — дневник молодой учительницы, которой очень хочется сделать мир (а для начала — хотя бы подопечных ей детей) лучше, и не зря над столом у нее висит портрет Януша Корчака — но при этом у нее нет никаких розовых очков, а без них взгляд на окружающую реальность то и дело приводит в отчаяние. Название у книги отталкивающее, но на самом деле ангелы появятся в ней всего два раза и исключительно в виде метафоры. А так в ней царит здравый гуманистичный подход. И надежда на успех предприятия — кажется, все-таки есть.
ой

чудово

Приснилось, что планирую купить на материнский капитал комнату в поселке Чудово и еду туда на электричке. Взяла на просмотр маму, с нами третья — женщина, которая эту самую комнату продает. Пока я вожусь с покупкой билетов, мама с хозяйки прямо не сводит глаз, та ей втирает про комнату вдохновенное, я особо не слушаю. Сажусь поодаль, соблюдая социальную дистанцию: половина сидений завязаны ленточками, как в поликлинике. В какой-то момент хозяйка взглядывает на меня и я понимаю, что сознание начинает мерцать. Меня окликает мама — внимание возвращается. Снова пересекаюсь взглядом с хозяйкой комнаты — уплывает, а в голове звучит однообразная песенка: «Еду я еду я еду я такой нахальный день такой нахальный день тяни тяни свою ниточку».
Наконец я понимаю — она цыганка!
Она везет нас в Чудово, чтоб обобрать до нитки, а то и похитить!
И планировала, что мы сядем рядом и она легко загипнотизирует обеих, но ей помешала социальная дистанция, потому что она не может так широко развести глаза.
ой

книжки. май



1. Стивен Кинг «Счастливый брак». Неплохая повесть совсем без мистики — думаю, по ней стоило бы снять психологический триллер, который был бы малобюджетен, но при этом вполне увлекателен. У многих маньяков есть семьи, да? Каждый раз как такого преступника ловят, становится непонятно, как же он при этом оставался добрым семьянином, как же его близкие не замечали подвоха. Здесь история того же рода — муж уехал в командировку, жена решила прибраться в гараже и обнаружила то, что развидеть уже не получится, — и как теперь с этим быть?

2. Олеся Лихунова «Хочешь, я буду твоей мамой?». Эта книга с первых страниц погрузила меня в собственное детство: в мои 5–7 лет мама выписывала журнал «Семья и школа», где публиковались дневники приемных родителей, и я зачитывалась бытописательством и детской педагогикой больше, чем обычными книжками для дошкольного возраста. «Хочешь, я буду твоей мамой?» — дневник многодетной семьи, в которой двое кровных детей и пятеро приемных. Их мама подробно, честно и смело пишет о том, как они решались взять детей, как преодолевали сложности адаптации, как вообще живут день за днем. Очень ценная возможность заглянуть в такую семью.

3. Фредрик Бакман «Что мой сын должен знать об устройстве этого мира». Этот текст Бакман адресует своему сыну, которому на момент работы над книгой было всего полтора года. Название звучит довольно энциклопедично, но на самом деле это скорее серия стендап-выступлений: не то чтобы писатель всерьез хотел положить под обложку описания мира, скорее оставить сыну память о себе — смешном, неуклюжем, любящем поесть и души не чающем в матери сына. Немного коробили моменты, где автор продолжает иронизировать над собой в ситуациях, когда вообще-то уже не смешно — скажем, в сцене, где при переодевании ребенка он умудряется уронить, сломать и перепутать миллион вещей сразу — тут не хочется веселиться и звать вместе с ним на помощь маму, а хочется сказать: «Блин, мужик, просто сосредоточься, это не бином Ньютона!». Но в целом мне книжка пришлась по душе — она в меру трогательная и забавная.

4. Сью Блэк «Всё, что осталось. Записки патологоанатома и судебного антрополога». Часто читаю книги, написанные медиками, и обычно это преимущественно сборники профессиональных баек, но эта книга стоит в их ряду особняком — случаи из практики здесь тоже есть, но основную часть книги составляют не они, это очень разносторонний текст, передающий не только практику, но и теорию, и историю, и философию судебной антропологии. В целом, судебная антропология в первую очередь определяет возрастные, половые и прочие признаки останков, которые позволили бы сузить круг тех, кому может принадлежать найденное тело. Из-за этой специфики им, разумеется, достаются самые сложные случаи — трупы в состоянии настолько запущенном, что даже их общие характеристики требуют работы специалиста. И Сью Блек пишет об этих случаях, о работе в чрезвычайных ситуациях, о командировках в зоны военных действий, где под палящим солнцем им приходится разбирать дома, заполненные расстрелянными женщинами и детьми… Но не только об этом. Очень интересны также главы, посвященные сперва общению с будущими донорами, которые еще при жизни завещали свои тела науке, а потом и работе с их телами и подготовке их для учебного процесса. Рассуждения о смерти вообще и отношению общества к ней, о том, как важно людям, потерявшим близких, скажем, в авиакатастрофе, получить хотя бы фрагмент тела именно их родственника. Этот аспект показался мне самым сложным в книге — автор пишет об этой ценности и о том, как ей и ее коллегам удается удовлетворить эту потребность, но не объясняет ее причин. Я же продолжаю недоумевать, какая разница, пепел одного или другого человека хоронить, если это уже лишь символ, а не часть личности. И еще напоследок добавлю большую ложку дегтя в эту и так не самую медовую бочку: книга ужасно вычитана! По ней рассыпана чуть ли не тысяча лишних запятых, по несколько на каждую страницу. Господи, как это выбивало из процесса чтения! Каждый раз, спотыкаясь об очередную ненужную запятую, внутренний голос начинал занудно объяснять правило, по которому ее здесь не должно быть, — и я напрочь отвлекалась от того, о чем говорил автор.

5. Григорий Федосеев «Смерть меня подождет». Где-то встречала мнение, что лучшее, что было в Советском Союзе, — внутренний эскапизм. Что, вступая в отношения с партией, искренне или с долей лукавства, человек так или иначе был обречен играть по ее правилам, и, живя в обществе, трудясь на производстве, практически невозможно было этого не коснуться, некуда убежать — впрочем, как это некуда, когда оставались неосвоенными огромные просторы родины? Вот и ответ. Сперва уйти в горы в турпоход, затем — в экспедицию. Кого можно встретить в тайге? Несгибаемых, волевых, сильных людей, суровых романтиков, переполненных любовью к своему делу, громадным чувством к природе и максимально далеких от городской и общественной суеты. Сильные характеры, достойные люди. И описания природы, которые мне когда-то казались водой, чрезмерно заливающей страницы любой взрослой книги, здесь выходят на первый план и доставляют гору удовольствия. И еще это очень страшная книга. Здесь не все время будет светить солнце, а отважные мужчины задорно покорять ландшафт — этот мир правда жесток, и за каждым поворотом грозит смерть, страшная и не мгновенная, мгновенная была бы милосердней. В общем, это потрясающий текст, оторваться от которого не представляется возможным, настолько он затягивает в мир тайги, исследователей-геодезистов, их проводников-эвенков со своим специфическим взглядом на мир, верных собак, дивной дикой красоты — и опасности.

6. Олеся Лихунова «Хочешь, я буду твоей мамой? Часть вторая». Мне так понравилась первая книга Олеси Лихуновой, что я поделилась рекомендацией в одном из сообществ — и ура, тут же мне сообщили, что буквально на днях вышло ее продолжение. В нем детей становится еще на двоих больше! А остальные растут, и вместе с возрастом приходят новые сложности и новые радости, и, в общем, ни дня без событий в этой семье не будет никогда, потому что разве же можно представить себе затишье в доме, где девять детей? Что отдельно тронуло — книга заканчивается коронавирусным карантином. Происходящее подкралось совсем близко! Я подписалась на Олесю в фейсбуке, чтобы следить за дальнейшими приключениями этой семьи и дальше, но надеюсь, что следующие ее книги тоже ждут впереди.

7. Сергей Лукьяненко «Шестой дозор». А все-таки мне по душе «Дозоры». С детства полюбившиеся Гесер, Завулон, Светлана и Городецкий — приятно встречать их снова. И, в общем, неважно, что там ожидается по сюжету — ну конечно, мир снова под угрозой, — но Лукьяненко умеет увлекательно вести свой рассказ, а финал, к которому он его приведет, — на мой взгляд, отличный!

8. Игорь Ефимов «Пурга над „Карточным домиком"». Это детская книга, которая сначала кажется типичной советской — дети, интернат, взаимовыручка, снежная тайга, но потом оказывается фантастической. О том, как заблудившиеся в снегопад дети оказались в тайном научном учреждении, где проводился небывалый и опасный эксперимент, и всех спасли. Меня лично не очень увлекло — есть детские книги, которые одинаково хороши для детей и для взрослых, а есть те, которым нужно оставаться в границах целевого возраста, и эта, кажется, из вторых.

9. Сара Уинман «Когда бог был кроликом». Кажется, главной моей обидой на книги в детстве было то, что любой роман о судьбе человека, начинавшийся с детства героя, завлекал меня первыми главами — и становился затем все скучней и скучней по мере того, как взрослели персонажи. Потом я выросла сама и вроде бы этот баг сгладился, но в этой книге снова напомнил о себе. Потому что история упрямой первоклашки, назвавшей кролика Богом, и ее еще более сумасбродной подружки из трудной семьи — хороша, а вот когда они растут, расстаются, снова видятся, — из истории исчезает большая часть ее очарования, эмоция становится гораздо спокойнее и маловыразительней.

10. Нильс Кристи «Пределы наказания». Это довольно непривычная литература. Мне сложно охарактеризовать этот текст, но если попытаться — пожалуй, это в первую очередь философская монография о строении и смыслах пенитенциарной системы, главной функцией которой на данный момент автор считает так называемую «раздачу боли» — и пытается разобраться, возможны ли другие варианты. Что есть тюремный срок, кроме как наказание, временное лишение возможности повторить поступок и профилактическое запугивание тех, кто еще на свободе и только задумывается о преступлении закона? Возможна ли на самом деле успешная «перековка», реабилитация заключенных? К чему приводит улучшение условий содержания: комфортное наказание меньше пугает или меньше травмирует? Что лучше — исключение человеческого фактора из системы наказаний (условно, срок отсидки, рассчитываемый компьютером, без судей и адвокатов) или, наоборот, максимальное личностное сближение власти с преступником, как это происходит, например, в маленьких городах, где все знают друг друга с детских лет и это не система судит рецидивиста, а старина Том — пьяницу Сэма? Здесь очень много дельных вопросов и рассуждений, нет однозначных ответов, системы самых разных стран дают самые различные результаты. Но ход мысли автора и данные, полученные практическим опытом, интересны сами по себе и все-таки вселяют надежду на то, что оптимальные условия с максимальной эффективностью когда-нибудь да будут найдены.

11. Рейчел Кейн «Мертвое озеро». Последняя книга месяца внезапно придала моему майскому книжному отчету кольцевую композицию. Здесь снова — женщина, которая очень неожиданно для себя выяснила, что оказалась женой маньяка-психопата, мучившего женщин прямо в их подвале. У Кейн при этом гораздо больше реалистичности в описании ситуации, чем у Кинга, — или, может быть, просто времена ближе к нашим — так или иначе, главной бедой после собственно шокового воздействия и павших на нее подозрений в соучастничестве становится интернет: бурлящие форумы мести, превращающие охоту за ней в экстремальное развлечение. Это не детектив, несмотря на то, что книга выпущена в детективной книжной серии, этот текст хорош в первую очередь с психологической стороны — очень достойно раскрывает искажения психики и поведения жертвы, а кроме того, книга весьма увлекательна. И, судя по финалу, читателям следует ждать второй части.
ой

разброс

Сильно отталкивает риторика «кто все эти люди, которые...»

Сейчас довольно часто встречаю ее по поводу разошедшегося в разные стороны уровня занятости — понятно, что перемена условий жизни всё перераспределила, и людям одних профессий стало не продохнуть от работы, а другим — не найти занятия. Ну да, это может вызвать зависть и раздражение, причем в обе стороны, — но недоумение-то почему, вроде бы очевидно, что не все люди в мире врачи и не все — актеры театра.

И еще недавно наткнулась на мнение, что произносить фразу «Каждому свое» неприлично.
С тех пор как ее написали на заборе.

А как же без нее обойтись, если иначе теряется кругозор?
ой

это успех

К вечеру кончился дождь, и я вышла на улицу поразмяться. В магазин мне было не надо, а все окрестные улицы давно осточертели, поэтому в рамках геймификации я взялась выслеживать бомжа. А он меня привел в булочную Вольчека, где офигенные скидки на пирожные!
ой

надышаться

С одной стороны, я готова к этому карантину как никто. Я скопила денег, я давно морально готовилась свернуть на неопределенный срок социальную жизнь, смиренно попрощалась с просроченным заграном и не стала оформлять новый, я понимала, что в первый год с детенышем вряд ли хоть раз доберусь до театра или устрою большое сборище. Заранее представляла, как жизнь моя схлопнется на некоторое время до стен Девятой и ближайшего сквера. Так что никакого шока нет, я все так и планировала.
Но божечки, почему изоляция началась на четыре месяца раньше!
И не только у меня, а у всех!
А как же напоследок надышаться?!
ой

дешево

Пишет Рысь: «В нидерландском „дешёвый" будет goedkoop, то есть, дословно „хорошая покупка". Связь языка и менталитета налицо».
Ну наконец-то! Вот такой менталитет мне близок! А то в нашем языке я всегда базово несогласна с тем, что дешевые понты — это плохо, а дорогой гость (ну ладно, ладно, дорогой ресторан) — хорошо.