Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

ой

2019

В 2018-м я отчета за год не написала. Этому были свои причины: оглянувшись в декабре на прошедшее время, я оказалась неприятно удивлена тем, что за весь год не произошло ничего принципиально нового. Тот же дом, тот же хор, те же путешествия — всё приятно и весело, но не кружит голову переменами, не несет трансформаций. Я тогда приуныла и пост с итогами года забросила, но фантомная версия осталась где-то в голове и зудела о ненаписанном и о непрожитом, угрожающе негромко гудела, как трансформаторная будка: а что если в следующем году тоже ничего не произойдет? А что если теперь вообще никогда ничего не произойдет?
Это сработало. Будка ведь не только гудит. Будка дает электричество. Под тревожные звуки будки мой 2019-й удался.

Новый год я встречала в Белоруссии, в православном монастыре на Лысой горе. Уж очень понравилось мне это сочетание слов, а кроме того, я была совершенно уверена, что там Деду Морозу не придет в голову меня искать. Попала я туда по стечению сразу двух обстоятельств: приглашению моих турецких друзей отправиться с ними на монастырский фестиваль батлеечных театров (батлейка — это народный кукольный театр, сцена которого имеет форму двухярусного распашного шкафа) и весьма неожиданной авантюре egornebo, крупного белорусского писателя™. Он еще в октябре написал мне как-то ночью, мол, а приезжай-ка ты на месяц в Минск! Мы еще не были знакомы лично, но я как человек, падкий на любой кипеш, немедленно согласилась.

В общем, часть моего января прошла в монастыре — покой, платок, белые стены, «Необходимо соблюдать благоговейную тишину» плюс «На всей территории дома паломника предоставляется бесплатный Wi-Fi»: чего мне желать еще! В новогоднюю ночь я пришла на всенощную службу послушать хор, а уже к часу ночи сбежала к себе в келью и мирно заснула.

А другая часть января — у Егора, в веселом пьянстве, постоянных конфронтациях по поводу альтернативы «побежать/полежать». Я носилась по музеям, театрам, киртанам и галереям (собранное мною руководство по Минску заняло семь страниц, а попутно я дописала восьмую); Егор же, лениво посмеиваясь, убеждал меня, что никакого в этом мельтешении смысла нет, когда все самое интересное происходит в голове. Мы спорили вечерами и ночами напролет, периодически позволяя друг другу себя переубедить, — а еще играли в настолки, неуверенно крутили роман, вместе сочиняли его сценарии, пели под гитару, отряхивали снег с памятников, проникали на крышу ТЦ, ссорились и мирились, и, в общем, с ним иногда было совершенно возмутительно, но никогда не скучно.

В феврале я вернулась в Питер, чтобы сразу, с первого дня погрузиться в театральную жизнь со всеми тормашками. Дело в том, что Володинский фестиваль, на котором я уже лет десять работаю дизайнером, совпал с гастролями Коляда-театра, который я люблю до умопомрачения, — и в итоге я металась между театрами, посмотрев больше дюжины спектаклей за неделю, и едва не заблудилась между художественными мирами и своим собственным, и ух, как это было мощно и ярко!

Весной принялась котоняньствовать. Минский опыт еще раз показал мне, что лучше всего и интереснее мне жить в новой обстановке, где можно заново скакать по верхам — собирать информацию о районе, формировать новые привычки в пространстве, выходить из дома в незнакомые места и тренировать пространственную ориентацию так, чтобы со второго же вечера возвращаться дворами, не подглядывая в навигатор. Поэтому котоняньство пришлось как нельзя кстати: котам достается от меня забота, ласка и болтовня (даже когда жила с неслышащим котом, не могла перестать приговаривать «кто самый лучший кот на свете?»); хозяевам — неделя-другая вольницы, мне — добрая миссия и смена декораций, всем хорошо! Так я весной жила на Пионерской, в мае в Москве, а в сентябре и вовсе добралась до Израиля.

И в Самару еще ездила, и в Русскую Селитьбу, и снова в Москву. Но это уже к друзьям, а не к котикам. Впрочем, мои друзья те еще котики.

Работы в году было много, и много очень интересной. Пошел мой двенадцатый год службы в ПТЖ, десятый год в ЖКХ, пятый год Культурного форума. Я верстала большую отчетную книгу для Института Гёте, выставочный каталог дзен-живописи Михаила Шемякина, милейшую розовую книжку про подушки для Желтой мельницы Полунина. И огромную, красивейшую (и унесшую столько нервных клеток, что без них моя голова теперь неполная) книгу «Театр Резо Габриадзе как художественный феномен». И две книги для крымских эзотериков, сверстанные в зеркальном отражении (!). А самым мощным профессиональным опытом стала работа над книгой про приключения московских бизнесменов в донецком военном конфликте: это был довольно неожиданный для меня заказ, главная задача состояла в том, чтобы литературно отредактировать текст, что в данном случае означало буквально разобрать его на слова и сложить заново, и это заняло у меня два месяца, в течение которых я сперва тревожилась, достаточно ли компетентна, но с каждой главой чувствовала себя уверенней; и уже на этапе корректуры, перечитав текст свежим взглядом, поняла, что все сделала правильно. Сверстала, придумала обложку, отправила в печать, и до сих пор чувствую эту странную книгу и своим детищем тоже.

Скопив достаточно денег и времени, решилась летом сделать в комнате ремонт: белые стены за десять лет изрядно пообтрепались, интерьер прискучил. Я это дело искренне люблю: оптимизировать пространства, сочинять дизайн и схемы. Теперь у меня в пять раз больше розеток, собственноручно нарисованный идеальный компьютерный стол — на 10 сантиметров выше любого стандартного стола, с отделением для чемодана и ноутбучным вентиляционным домиком, а что касается декора, это, конечно, был сложный момент — расставание со всеми настенными табличками и предметиками, накопленными за эти годы. В какой-то момент мне казалось, что никто больше не скажет «ого!», входя в мою комнату. А потом мне пришла в голову идея 30-метрового коллажа, огромной черно-белой гусеницы. 15 метров из нее я уже склеила — и вот мое «ого» снова со мной.

Про сентябрьский Израиль мне писать сложно, потому что многообещающее путешествие наложилось на переживание внезапной утраты, в результате чего большую часть времени у меня в сердце была непростая смесь из восторга, тревоги и горя — прямо скажем, не то, с чем я обычно путешествую. Но было большим счастьем, что мне нашелся там замечательный друг Лёва, который поддерживал, который провез меня больше чем через полстраны, показал невероятную пустыню и горы, научил пользоваться подвесными люльками военных мостов, ждал на берегу, пока я лежала в бульоне горячего Мертвого моря, отвел в соленую Содомскую пещеру, а в процессе наших приключений рассказал об истории и культуре Израиля больше, чем я смогла бы узнать из любых книг. И да, чувства зашкаливало во все стороны сразу.

Еще одним событием, сильно рванувшим все ручки сознания вправо, стали ролевые игры: я съездила на несколько ролевок в юности, потом пятнадцать лет к этому не возвращалась, а тут вдруг наткнулась на игру, которая не позволила пройти мимо, — Hellblazer, про хиппи и панков в Англии 1970-х, где творятся удивительные события. Больше, чем мистическая составляющая, меня увлекла социалка — так хотелось еще раз пережить свое вхождение в бесшабашную и упоротую хипповскую среду! Сыграла там Томасин Райан, девочку, сбежавшую из пуританской семьи, прошла все круги смены мировоззрения и так качественно сдвинула себе крышу, что, даже вернувшись в город, еще сутки не могла окончательно выйти из игры — и это было чертовски глубоко и весело! На той же волне съездила на игры еще дважды: в роли Хионы, богини зимы и смерти, провела хеллоуинскую Ночь злодеев — тоже не без крышесноса, но уже на почве личной игры с одним чертовски обаятельным рогатым джентльменом; и в роли лысой женщины Деменции Аддамс, няни волосатого младенца кузена Итта на игре «Безумные семейства». Теперь спешу заявиться на вампирскую игру по «Чем мы заняты в тени» и еще очень вдохновлена лесной игрой про первобытный строй, которая планируется летом, но, судя по датам, на нее уже не попаду...

Еще из веселых событий осени — я нечаянно собрала свой музыкальный коллектив. В театральном чатике как-то пробежала ссылка на то, что принимаются заявки на Фестиваль дебильной песни, я, не сильно раздумывая, отправила им пару своих клипов, а они вдруг пригласили меня участвовать! А я же такой трус и завзятый хорист, одной на сцену страшно — плюс полифонию Баха в одно лицо не споешь: в общем, уговорила Настю и Карину из хора отправиться на конкурс со мною. Когда срочно потребовалось название, сняла с холодильника зависевшуюся там с давней Монстрации табличку «Лосось на час», и на сцену мы теперь выходим, как дураки, с плакатом. На фестивале заняли второе место, выступали с тех пор на Дне музыки и на паре Тупых кабаре, и к следующему фестивалю у нас уже готовы новые песни. Я сочиняю тексты и мелодии, Настин друг Федя аранжирует и присылает нам минуса, а еще мы играем на силиконовой пианине. К концу года выходить на сцену перестало быть стремно.

Еще у меня осенью прошла новая выставка на Пушкинской, 10, на этот раз в галерее «Арт-лига» — и провисела, в отличие от прошлой, не два дня, а полтора месяца. Мы очень круто отпраздновали и открытие, и закрытие — с хором Дурацкого спели все песни про секс и смерть, что были в репертуаре, на мастер-классе по коллажу отлично поклеили вместе, бурно отпраздновали афтапати и мой день рождения и в галерее, и после. И у меня купили почти два десятка работ! Это оказалось очень приятно.

Ну а теперь о главном событии года. Большой секрет для тех, кто чудом дочитал до финала — ну или умеет мастерски проглядывать текст по диагонали и выхватит самое важное из прочего потока. Помните про трансформаторную будку, которая гудела, что всё зря, но не зря гудела? Еще в январе, выхватив из монастырской книжки притч странное пожелание «Зажги беду вокруг себя», я поняла наконец, что настало время действовать. Мне 34 года, я отлично живу, но если с семейной жизнью у меня не складывается, это не повод упускать время и навсегда оставаться бездетной; надо что-то решать — либо, вооружившись гедонистическими концепциями (если честно, уже довольно сильно поднадоевшими), уходить в чайлдфри, либо наконец заняться размножением. Весной я встретила человека, который был искренне рад мне в этом помочь. Летом прошла ЭКО-протокол. И осенью, с первой же попытки, у нас все получилось!

Я вхожу в Новый год совсем не одна. У меня внутри дитя. Ему 10 недель и 6 сантиметров, оно размером как мандарин с ушами. Клетки, из которых были сделаны перепонки между пальцами, в какой-то момент совершили массовое самоубийство. И вроде как на днях должен отвалиться хвост. Хотела б я это видеть.
Если все и дальше пройдет хорошо, в августе встречу дитя без хвоста!

И вот тогда — да здравствуют настоящие перемены!
ой

день рожденья на Пушкинской, 10

Ура, товарищи! Праздник впереди! Я ведь обещала, что закрытие выставки будет не менее торжественным, чем открытие?

☻ Во-первых, выставка таки закрывается, и 8 декабря — ваш последний шанс ее увидеть.
☻ Во-вторых, мне исполнится 35 лет, и если кто хочет меня с этим поздравить — я буду очень рада увидеть вас в этот день на Пушкинской, 10, с 15 до 20 часов! Вход по такому случаю обещали сделать свободным!
☻ В-третьих, если вам давно хотелось попробовать склеить коллаж или вы клеите давно, но хочется компании единомышленников — то с 15 до 18 часов в пространстве галереи «Арт-лига» я проведу мастер-класс по коллажу. Даша предлагала пикантно назвать его «Склей Юкку», но мне кажется, это ту мач, поэтому клеить будем чудовищ, что, в общем. одно и то же. Количество мест за столом ограничено, поэтому на МК записывайтесь в комментах.
☻ И, в-четвертых, после окончания МК, с 18 до 20 часов в галерее пройдет акция «Прочь из моей головы». За ритуальную сумму в пятьсот рублей можно будет снять со стены и унести домой любую работу, кроме помеченных заячьими черепами.

А еще деньрожденный пирог!

ми
ой

лошадка

Должна вам сообщить, что у метро «Новые Черёмушки» — потрясающая карусель!
(Спасибо прекрасной tverse, что мне ее показала!)
Двухэтажная, в старинном французском стиле; жаль только, музыка в ней играет не французская, а из советских мультиков, но это тоже ничего, да и на втором этаже ее не слышно. Еще и вход на карусель бесплатный! (Информация нуждается в проверке, возможно, только сегодня в честь праздника.)
Мимо пройти я, конечно, не могла. Оседлала, как все, лошадку.
Когда карусель двинулась, я подумала, что сломала лошадь. Там было ограничение в 75 кг, а во мне сейчас 78, я подумала — ну что там лишние три кило... Но в итоге, когда мы двинулись, дети вокруг скакали на лошадях вверх-вниз, а я просто и безысходно ехала по кругу.

Кругов пять я поджимала уши и клеймила себя за наглость, безответственность и лишний вес.
Боялась, что заметят, привяжут к позорному карусельному столбу, заставят платить штраф.

А потом наконец обратила внимание, что у детей лошадки движутся по вертикальной палочке, а в мою ничего подобного не воткнуто.

Я не убила лошадь своим весом!
Я просто изначально села на мертвую!
ой

книжки. сентябрь

сент18

1. Ариадна Эфрон. «Моя мать Марина Цветаева». Многие, наверное, помнят прошумевший в 2013-м году в русскоязычном сегменте жж пост, посвященный Марине Цветаевой, а конкретнее, ее отношениям с дочерьми: старшей, из которой она взрастила себе идеальную спутницу, — та рано выучилась говорить и писать и еще в дошкольном возрасте складывала невероятно взрослые и сложные суждения; и младшей, которая была слишком обычным, слишком двухлетним ребенком, чтобы заслужить любовь матери в трудные времена, — за что была сдана в приют, где вскоре погибла. Тот текст был очень резким, разносившим Цветаеву как личность в пух и прах; и при этом отнюдь не голословным, каждый факт подтверждался выдержками из дневников самой Цветаевой и свидетельств ее современников. Я была тогда шокирована жестокостью поэтессы; надолго перестала ей интересоваться. А недавно Стася предложила мне почитать дневники и письма ее старшей дочери, Ариадны Эфрон, девочки-вундеркинда, которую судьба бросила, едва та немного повзрослела, в круги ада эмиграции, ссылок и лагерей. И первой из ее книг мне попала в руки эта, воспоминания Ариадны Эфрон о матери. Странички из детских дневников (и правда, несомненный писательский дар, пришедший невероятно рано!) автор дополняет комментариями с высоты прожитых лет, собственными глубокими, подробными, очень живыми воспоминаниями, письмами матери и отца, фрагментами их переписок с друзьями, — и восстанавливает времена своего детства в их событийной и эмоциональной полноте. И сколь бы Марина Цветаева ни была то строга, то беспомощна, своенравна, эксцентрична и непоследовательна в жизни вообще и в своих отношениях с Ариадной в частности, — воспоминания Ариадны наполнены безусловным принятием матери, и читать их очень интересно и отрадно — по большей части именно из-за этой не исчезающей за строками любви. А смерти сестры в книге посвящены полторы строки.

2. Дмитрий Быков. «Июнь». За «Июнь» я взялась вслепую, в том смысле, что не читала предварительно рецензий на него, — я просто люблю Быкова и рада любой его новой книге, — и поэтому читала роман, не зная подоплеки. Меня сразу захватила история Миши, студента Литинститута, поэта, которого выгнали из института в результате достаточно нелепого стечения обстоятельств. Его переживания из-за несправедливости отчисления, конфликты с коллегами и сложные отношения с девушками, судьба, полная внезапных поворотов, и мощное, сквозь все преграды, взросление — все это очень здорово написано, и расставание с героем посреди книги показалось ощутимым ударом. Но началась вторая часть триптиха — история Бориса, журналиста и секретного сотрудника органов, который тоже мечется между двумя женщинами — изуродованной в аварии женой и юной, бесконечно любимой Алей, которую вдруг арестовывают и отправляют в лагерь. Только когда Борис приехал к Але на свидание, я вдруг узнала в ней ту самую Ариадну Эфрон, с которой буквально только что рассталась! Вот это был сюрприз, вот это ничего себе. Тогда-то я и принялась читать разборы романа — и выяснила, что все три части триптиха основаны на реальных событиях, а их герои имеют реальных прототипов, прочла, что нанизаны все эти части на еще одну, четвертую, маленькую судьбу; узнала о некоторых дополнительных пересечениях текстов и начала выискивать их самостоятельно. Так стало еще интереснее, чтение превратилось в литературную игру. А полумистическая третья часть про сумасшедшего литератора, зашифровывавшего в своих текстах метапослания Сталину, оказалась великолепным последним уровнем.

3. Галина Щербакова. «Вам и не снилось…». Еще одно странное совпадение с первой книгой. О Галине Щербаковой я тоже когда-то узнала из резко негативного источника — книги ее дочери Катерины Шпиллер «Мама, не читай», где дочь пишет о детстве, юности, молодости, превращенных ее матерью в ад, о своих так и не залеченных травмах. Пишет зло и откровенно, и из ее воспоминаний оказывается, что всенародно любимая писательница дома была жестоким чудовищем, абьюзером, манипулятором, родителем, навсегда оставившим дочь инвалидом. Что мне оставалось, кроме как поверить ей и посочувствовать. И тут спустя много лет я впервые читаю книгу ее матери — и мне становится так странно… Потому что это действительно совершенно прекрасная книга. Трагическая история первой любви двух десятиклассников, которую стремится разрушить целый мир; любви необычайно светлой — чего не видит никто из враждебно настроенных взрослых — но автор-то видит, и рисует именно этим светом, так мудро и пронзительно понимая ценность раннего чувства — и хрупкость тех, кому оно выпало. И выражает готовность — и призыв — стоять на обрыве и ловить детей, играющих во ржи. Неужели правда можно написать такую книгу, будучи монстром?
Не зная, кому верить, и ища продолжения судьбе героев — едва ли не впервые мне хотелось, чтобы открытый финал означал не смерть, не смерть… — я снова открыла книжку дочери Щербаковой, написавшей продолжение — «Вам и не снилось… Пятнадцать лет спустя». И захлопнула с ужасом и отвращением через пару десятков страниц. Шпиллер дала героям своей матери выжить, но за это начинила их такой бытовой злобой, скукой и пошлостью, что стало жутко: прочту еще пару страниц «продолжения», и грубость и уродство новых героев захватят мою память, переврут и выкорчуют книгу первую. Наверное, на это был расчет. Возможно, я бы даже сыграла в эту игру с перелицовкой, если бы это была хорошо, по-сорокински сделанная игра, — но новый текст был не только злобен, но и бездарен.

4. Сэм Хайес. «Ябеда». Пыталась слушать аудиоверсию. Обычно мне дается это более чем легко, — что может быть проще, чем слушать? — но тут я впервые столкнулась с необходимостью записать на бумаге имена и характеристики героинь. Нина, тревожный визажист. Фрэнки, новая училка. Лора, проблемы с мужем. Эва, которую сдали в закрытый пансион. Это, собственно, все героини — то есть проблема не в том, что в книге двести персонажей, которых читателю сложно уместить в голове. Проблема в том, что все они блеклые, невыразительные, незапоминающиеся. Их трудности — не трогают, их будущее — не волнует. В аннотации говорилось, что «Сэм Хайес, как всегда, откроет тайну на самых последних страницах», но я не сумела дождаться последних страниц.

5. Фигль-Мигль. «Ты так любишь эти фильмы». Герои, от лица которых ведется повествование: вздорная филологиня, тайный агент, наркоман, кинокритик, шизофреник и такса. Набор выглядит забавным и сулит легкое чтение. На самом же деле все эти персонажи оказываются довольно заумными. Хотя заявлена некоторая детективная интрига — в книге не происходит практически никакого действия. Только рассуждения, иногда диалоги — тоже, впрочем, больше смахивающие на два параллельных рассуждения. Кажется, все эти герои нужны, чтобы дать автору высказаться на все темы сразу — разными голосами, чтобы никто не запутался. Получается не очень интересно.

6. Павел Басинский. «Лев Толстой: Бегство из рая». Всю вторую половину сентября я не расставалась со Львом Толстым. Его биография, созданная Павлом Басинским, — очень объемный, подробный и невероятно захватывающий труд, от которого невозможно оторваться. Начинается жизнеописание великого писателя, как ни странно, с конца — с его побега из Ясной Поляны в возрасте 82 лет, последнего побега из родного дома, от семьи — в недолгую, суетную свободу и смерть. К каждому из десяти дней, проведенных Толстым в дороге из дома, мы можем теперь присмотреться пристально благодаря воспоминаниям его врача Маковицкого и других свидетелей. И так же глубоко и подробно, день за днем, погрузиться во всю предшествующую жизнь Льва Николаевича — пережить с ним его юность и молодость, отношения с женщинами, женитьбу на Софье Андреевне и почти пятидесятилетние отношения с ней, принесшие 13 детей; и главное — его искания, литературный труд, смену мировоззрений и ломку взглядов, его стремления, отчаяния; всю огромную интеллектуальную, творческую и духовную жизнь.
Павел Басинский реконструирует жизнь Толстого на основании документального материала. Мне так близка потребность Льва Николаевича в строгом, ежедневном ведении дневников! И его жена, и взрослые дети, все они писали ежедневно, десятилетиями, давая друг другу читать написанное. Но Басинский делает гораздо большее, нежели просто складывание хронологии из дневниковых фрагментов; он так живо описывает события во всех их взаимосвязях, так стройно и четко интерпретирует их, что исследование трагедии великого писателя и философа, оставаясь академически объективным, читается как великолепный интеллектуальный бестселлер, способный захватить не только литературоведа или поклонника Льва Толстого, но и человека со стороны вроде меня.
ой

роман

На третий год в Хоре Дурацкого я наконец собралась о нем написать. Это вообще было положено сделать еще после первого курса, но что-то меня не пускало, я даже знаю что: предчувствие, что парой абзацев тут не отделаешься, что эта ретроспектива захватит меня с тормашками! Я хитра: мне легко вспоминать прошедшие радости. Сунулась в свой дневник и скопировала оттуда все, что касалось ХД-шной жизни, вышло 13 тысяч знаков. Умяла, причесала, пересобрала — сократилось до 10 тысяч.
Это все равно раз в двадцать больше, чем было задано )
ДириЖеня говорит, что это роман.
Я скромно поправляю: «Может, хотя бы повесть?»
«Нет, — непреклонна Женя. — Про любовь — значит, роман».

В романах бывают картинки?
В моем будет! Много!


Collapse )
ой

хельсинки. прощание

Отлично проводил меня Хельсинки — или я его?

Храм-в-Скале — снова в рамках эксперимента «Двадцать лет спустя». Двадцать лет назад он был маленьким, темным, его могла осветить только моя детская свеча. Не церковная, а в плоская, в гильзе. Весь храм состоял из полочек с этими свечами, он и был пещерой наподобие Саблинских — черностенный, глухой, укромный. Сегодня я зашла туда же (и уверена, его с тех пор не перестраивали) — храм огромен и светел, это скорее большой концертный зал с толпами туристов, пианистом за роялем, двумя этажами (меня по пресс-карте не пустили на первый, но я зайцем пробралась на второй, а оттуда вид и звук были еще лучше). Это, кстати, опровергает концепцию, что все что казалось огромным в детстве, с возрастом комкается и садится, как неверно выстиранный свитер, — мол, раньше мы ходили пешком под стол, вот стол и казался большим, а теперь вот никак не помещаешься на нем даже для взрослых дел — секса и похорон — вот стол и становится маленьким. А храм вот — был крохотным, а вырос за мои двадцать лет раз в шесть.



Естественнонаучный музей со зверьками. Зверьков там много, а информации мало — вся на финском и шведском (кстати, оказалось, что шведский в Финляндии — второй государственный язык, я не знала), на английском только самые вводные. Поэтому я просто бродила, глядя на искусно выделанные чучела. Минут пятнадцать провела в чуме из шкур и костей, где горел электронный очаг и горлом пел электронный шаман. Любовалась на мамонтенка. Мертвого я не раз видела (одного из найденных мамонтят, между прочим, назвали как меня!), а живого — ну, понятно, не совсем живого, но макет, — впервые, он такой смешной и пушистый!



И еще у меня появился любимый музей в Хельсинки: Художественный музей Амоса Андерсона. Это был такой финский меценат. Чем этот музей круче всех остальных вместе взятых — тем, что шесть его этажей чередуют классику с совриском. Ты начинаешь с зала с вышитыми на пяльцах порнографическими сценами, видеоинсталляциями о потраченной молодости, впечатляющими граффити — поднимаешься после этого на другой этаж и оказываешься в пространстве икон и манускриптов XV века, церковного органа, может, парой веков помладше (но прекрасно сохранившегося). Спускаешься — и снова тебя оглушает максимально идиотический и нелепый видеоряд, собранный из смайликов под веселую музычку; продолжаешь движение и оказываешься в гостиной с хрустальными люстрами, консольными столиками в стиле рококо, портретами в золоченых рамах. Бархат, ковры. Потом понимаешь, что в видео предыдущего зала художница каталась в исступлении именно по этим коврам. Еще пролет — красная комната, презервативы, антидепрессанты, платформы нейролептиков, прибитые к стене.
Вот со всеми теми, с кем мы ведем бесплодные совершенно дискуссии о разнице между этими двумя искусствами (которые, конечно, одно, но очень уж лихо противопоставляются) хочется побывать там и использовать лифт на полную мощность, поскакать между этажами! И наглядно поболтать о том, что кого впечатляет, берет за живое или отталкивает, и за самим изменением чувств последить. Мой финский проводник сообщает, что музей продолжают строить вниз и скоро этажей станет еще больше.

DSC00991

Напоследок Хельсинки стал дарить подарки, а я отказываться. Охрененная какая-то приспособа для планшета в модной упаковке: стоит коробка посреди улицы, полная этих приблуд, надпись: «Не отказывайте себе, забирайте». Но подходит только второму айпаду. А у меня никакого нет. Или вот кришнаиты вышли мне навстречу, поставили стол, давай, говорят, дадим тебе вкусной еды. А я носом-то чую, что еда вкусная, а аппетита, хоть ты тресни, нету.
Извинилась перед городом. Говорю, ты не обижайся только. Вот следующий твой дар я приму обязательно и правильно им распоряжусь, даже если мне это будет непросто. И забыла об обещании на пару часов. А через пару часов как раз в аэропорту книжку нашла. У весов на крышке утиля лежащую — кто-то посетовал на перевес, избавился. А то будто у меня не перевес? Но обещала и повезла. Какие там картинки!..

Привезла в Прагу. Осталось теперь ей здесь хозяина найти.
Здесь хорошо и не очень, про Прагу буду завтра писать.

А, нет, еще кое-что: в самолете был бесплатный вай-фай! Потрясена. Теперь банальный вид под крыло можно постить в инстаграм, еще не долетев до места! Зато, смею надеяться, новое достижение позволит падающим попрощаться с родными и близкими не только мысленно, но и онлайн.
ой

книжки. апрель 16

апрель

1. К. МакКарти. «Дорога». Очень странный постапокалипсис про отца и сына, бредущих по разрушенному миру, никуда ниоткуда ни для чего. Судя по всему, это уже мир спустя много лет после трагедии, потому что даже в супермаркетах вся еда давно съедена, а одежда изношена, поэтому мародерским изобилием и не пахнет, голодно и холодно всем. О причинах гибели человечества ничего не говорится, равно как ни о чем другом: автор хорош в передаче этой смертной тишины именно потому, что скуп во всем остальном. Даже диалоги, в которых обычно течет живая влага текста, — пусты, суровы, вычерпаны до дна. «Замерз? — Поешь», все, высоких материй отец и сын не обсуждают, а в низменных — лаконичны до предельности. Странная книга. Но плохой не назову.

2. М. Фрай. «Большая телега». Возвращение к мирам Ехо у меня прошло на пятерочку, а вот с Большой телегой все вышло не так гладко. Вообще это сборник рассказов, написанных в разных городах по маршруту, "нашептанных городами" — и именно эта романтика нашептывания сильно мне осложнила восприятие — слишком светлы эти сказки. Макс Фрай встал в триаду "кофе, кошка, Мандельштам" куда уверенней самого Мандельштама, и я, суровая девочка, нежности к кофе-кошкам и чему-то типа фонарей чурающаяся, продиралась сквозь эту чуждую мне трогательность не без труда.

3. М. Малявин. «Записки психиатра, или Всем галоперидолу за счет заведения». И снова провал. Очень люблю автора в жж и неизменно читаю все его психиатрические заметки — рассказы о забавных случаях или диалогах с пациентами, — но, оказалось, хороши они только в гомеопатических дозах, а стоит поставить рассказы один за другим, и его стремление юморить становится из приятного — удушающим, ядом, а не приправой для истории.

4. А. Казанцева. «В интернете кто-то неправ!». И тем не менее, и Большую телегу, и Записки психиатра я дочитала, потому что их формат позволил мне не есть их целиком, а нарезать в этакий салат: хватать рассказ из первой, пучок миниатюр из второй — а в качестве основного чтива использовать Асю Казанцеву. Вот это, кстати, действительно прекрасный образец того, как использовать остроумие во благо, сдабривая им вполне серьезные научно-популярные тексты, объясняющие важные вещи. Эта книга также состоит из множества частей, в каждой из которой берется какой-нибудь холиварый вопрос (вредно ли мясо? вызывают ли прививки аутизм? так ли страшен спид, как его малюют?) и тема раскрывается размеренно, с подтверждениями из научных источников, заодно давая ненаучному человеку образец того, как надо действовать, если требуется действительно найти истину, а не просто эмоционально с кем-то побороться. Как создаются выборки и каким экспериментам можно верить, а каким нет; какие источники можно считать достаточно достоверными. И — да, прививки не вызывают аутизма.

5. Л. Горалик. «Библейский зоопарк». Небольшая книжка, составленная из колонок Линор Горалик для проекта "Букник". В каждой такой колонке она рассказывает об Израиле, про что именно? "Про всякое хорошее". Прежде всего про людей, с иронией, нежностью и вниманием любящего наблюдателя.

6. Р. Бредбери. «451 градус по Фаренгейту». Не поверите, не читала раньше, но если раньше это было почти незаметно, то со времени, когда Платон открыл одноименный книжный магазин, стало постоянно бросаться мне в глаза. Повесть о сжигателях книг, о временах, когда радость потребления осталась единственным двигателем жизни и сильные мира сего решили, что нет иного выхода, кроме как культивировать в людях эту легковесность, стремясь ко всеобщему принудительному выхолощенному благополучию.

7. А. Белопухов. «Я — спинальник». Спинальниками называют людей, в результате болезни или травмы оказавшихся парализованными ниже пояса. Это автобиография такого человека: спортсмена, альпиниста, которого сбил самосвал. Но и это не смогло приковать его к постели, и Алик продолжил руководить альпинистскими экспедициями и даже пытался покорить Эльбрус — ползком.

8. П. Мюррей. «Скиппи умирает». Весьма необычная композиция книги, где главный герой умирает на первой же странице, первую половину после этого занимает предыстория, а вторую половину — последствия. История отдельно взятого класса, перипетии отношений как между учителями, так и между школьниками — живыми и мертвыми. Наркотики, секс, смерть, учеба. Достаточно любопытно с психологической точки зрения, но захватывает не очень, мне все время хотелось пнуть повествование, побежать впереди него и крикнуть "Догоняй!"

9. М. Мюррей. «Узник иной войны». Это реальная история женщины, которая прожила достаточно долгую и успешную жизнь, разве что страдая мигренозными болями, и только после полтинника, утратив желание жить, она решила обратиться к психотерапевту, который неожиданно для всех участников помог ей вспомнить и вскрыть наглухо запертую внутри тайную травму о том, как она была изнасилована в 8 лет стаей солдатов. И прямо оттуда, из пятидесяти, ей снова стало восемь, и несколько месяцев она провела в этом регрессе, и она рассказывает, как мучительно ей было снова жить с этой травмой — настолько мучительно, что мне подумалось, может, лучше было бы оставить ее там, взаперти? Но, уже вытащенную, обратно ее было не запихнуть, и тогда Мерилин решила, наоборот, построить остаток жизни вокруг этого ее адского открытия, и прошла длительную и многоуровневую терапию, и стала ездить по тюрьмам и общаться об этом с насильниками, и создала свой метод работы с психическими травмами, и теперь у нее множество последователей, а я и не знал.

10. Р. Уорд. «Числа». Подростковая фантастика про девочку, которая видела даты смерти в глазах у людей. Хорошая. Про любовь и безхсднсть и бегство.

11. Л. Горалик. «Валерий». Впервые в жизни расплакалась над книгой в метро! Потому что чу-у-удище жа-а-алко. Реально жалко, всерьез, игрушечное мистическое чудище, оно заболело у Валерия под кроватью, а тот его лечил-лечил, а оно не выздоравливало, и тогда он его ручкой истыкал до крови, потому что он иногда бывает агрессивный и себя не контролирует, и тогда приходится давать себе красные карточки наказания, и мама расстраивается, когда у него красные карточки, и еще он седой, хотя не старый, и, наверно, аутист, и у него есть кот, который плохо себя ведет, и за ним приходится спускаться в ад, и Саёшка сказал, что зря я плачу на второй главе, потому что мне еще ничего не понятно, а потом станет понятно, но понятно не стало. Лучшая книга месяца.

12. А. Холл. «Всё или ничего». А потом мы с Саёшкой и Ю пошли гулять по Москве, и у меня сел телефон, а к Инке было ехать на метро почти час. А мне страшно на метро без книжки, я себе могу за этот час голову откусить, поэтому мы стали искать мне что почитать. В продуктовых, как назло, не было ни газет, ни журналов, книжный закрылся, зато горел последним фонариком подвальный комиссионный секс-шоп. Туда-то мы и спустились: продрогшие, промоченные дождем, потребовали полку с книжками и купили ту, что подешевле. Я была в восторге: батюшки светы, да у меня же теперь есть любовный роман! Представление о любовных романах у меня состояло из смутных, но сверкающих образов нефритовых стержней и жемчужных пещер — ну или хотя бы красавиц-горничных с богатым внутренним миром, повстречавших миллионера, в тот же миг упавшего то ли к их ногам, то ли между.
В общем, я ошибалась. Этот роман вдребезги разбил мои розовые очки. Под пошлейшей обложкой оказалась чудовищная драма про несчастливых людей, разочарованных в себе и в жизни. Женщину в отчаянии, не справляющуюся ни с домом, ни с материнством, мужчину, который только утратив свою семью, начал чувствовать хоть что-то, и этим чем-то стала тоска, детей, которые не умеют ни спать, ни есть, и их гувернантку, которая оказывается жертвой разрушительной детской травмы и становится серьезной угрозой для этого дома. И чем больше я ее читала, тем больше проецировала всю тяжесть их ситуации на свой мир, и единственный поцелуй этой книги был поцелуем дементора, высасывающим всякую радость.
В общем, как смеялся Текибо, "ну это же юкка купила в секс-шопе любовный роман: чего вы еще ожидали?"
ой

Книжки. Январь

Стоило в ста_фактах пожаловаться, что усваиваю, но плохо запоминаю книжки, как мои милые комментаторы принесли мне решение: не запоминаешь — записывай! Мне сначала это показалось невыносимым: никакое гуманитарное образование не привило мне любви к высказыванию своего мнения о посмотренном и прочитанном. Читать рецензии — люблю, писать — катастрофически нет, и если произведение само собою не породило мысли (именно мысли, потому что одного отношения явно недостаточно — а так бы я и рада ограничиться репликами "круто" или "не покатило"), то откуда же тогда ее достать?
Но мысль о фиксации все же продолжала меня, порядочного контрол-фрика, волновать, и таки нашелся компромисс: я не буду пытаться писать больших рецензий, я просто в паре слов буду говорить, "про что это", — и вывешивать на память обложки (которых в жизни не вижу, потому что читаю теперь исключительно с телефона).

Сегодня будет январь, завтра февраль, а затем — в последний день каждого месяца.


1. С. Кинг "Страна радости". На новый год решилась взяться за старое — Кинга не трогала уже лет десять, не меньше. Без ужастиков в этой книжке обошлось — а именно такие, атмосферно-психологические романы я у него больше всего и люблю. Америка, 70-е, лунапарк.
2. С. Носов "Член общества, или Голодное время". Падре предложил прочесть и обсудить, потому что сам не понял финальной фразы. Я честно старалась, с самого начала книги держа перед глазами, как осел морковку, этот финальный сталактит — но тоже не поняла. Будем писать Носову жалобу )
3. А. Питчер "Моя сестра живет на каминной полке". Каково быть сиблингом мертвой сестры. Трогательно и по-детски наивно о смерти и отпускании.
4. Д. Уильямс "Никто нигде". Книга, написанная женщиной с расстройством аутического спектра, одновременно очень искренняя и информативная.
5. Н. Хольмквист "Биологический материал". Рациональное соцустройство, предполагающее использование людей, к пенсионному возрасту так не ставших никому нужными, для экспериментов. И, конечно, последствия.
6. Л. Горалик. "Устное народное творчество обитателей сектора М1". О чем говорят в аду: игры, песни, прибаутки.
7. Д. Ирвинг. "Правила дома сидра". Прочла "назло" раскритиковавшему ее Стр. Потом показалось, что именно этого он и добивался. Как и "Казус Кукоцкого", это сага, главной этической проблемой имеющая нравы абортария, но цепляет она и множеством самых разных временных судеб.
ой

(no subject)

Сегодня у Дементора состоялось предварительное слушание. Вот, только что позвонила справиться о результатах: заперли нашего мальчика на два первых месяца. Сначала в дурдом на освидетельствование, потом, если вдруг (хотя с чего бы) признают вменяемым, — в изолятор временного содержания до суда. Суд в начале декабря, того и гляди придется на мой день рождения.
Вот там-то, друзья, мы тогда и устроим мою юбилейную вечеринку.
Чур гости приходят в кудрявых судейских париках. Или с Молотовыми. Йедем дас зайне.
ой

(no subject)

я заболела. всерьез.
ночами катаюсь на скорой, днями рыдаю на улице некрасова, не умея дойти до дома.
машины там не останавливаются, как назло — неподходящая улица для того, чтобы помирать в движении.
вечерами работаю и скулю, скулю, включив немецкую музыку погромче.
вчера порезала руку, сегодня отрезала косу.
потому что надо же что-то делать.