Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

ой

книжки. апрель

Отличный день для отчета за зеленый апрель, не правда ли?



1. Карл Циммер «Она смеется, как мать». Очень большая (на тыщу двести страниц!) и очень крутая научно-популярная книга о наследственности — кажется, во всех возможных аспектах. В историческом — как генетика проходила путь от средневековых, зачастую довольно вычурных предположений, до сложной и крайне увлекательной науки; в практическом — эксперименты с выведением и культивацией особо полезных сельскохозяйственных животных и растений; и в самом актуальном для нынешнего дня — расшифровка генома уже принесла человечеству кучу ценнейшей информации и обещает множество открытий впереди. Написана книга хорошо, не слишком сложно, так, что у меня-неспециалиста не возникло никаких трудностей с усвоением текста, но при этом весьма подробно и дельно. И полна любопытных сведений, о которых я по ходу чтения то и дело докладывала товарищам. Например, о деятельности ранних евгеников, одним из методов проверки интеллекта которым служил чемоданный тест: человеку выдавали банки, бутылки, книги и много других предметов и их надо было разместить в чемодане так, чтоб ничего не разбилось и чемодан легко закрылся (кто не справлялся — тех стерилизовали). Или о том, что уровень интеллекта коррелирует с курением таким образом, что чем он выше, тем больше вероятность, что человек бросит курить, а вот с тем, начнет ли, — не коррелирует! Или о том, что у людей с высоким интеллектом (который в исследовании замеряли в детстве, а потом отслеживали на протяжении жизни судьбы участников эксперимента) дольше средняя продолжительность жизни. Долгих вам лет!

2. Даниель Оберг «Вирус». В прошлом месяце я рассказывала про аудиосериалы от Storytel, это — еще один. Хотелось сопроводить карантинное время чем-то условно по теме. О-о-о, поначалу это получилось на все сто! Вирус, пришедший в Стокгольм в этом тексте, оказался куда как мощней и стремительней короны — заражение мгновенно, течение мучительно, смерть скора и практически неизбежна — иммунитет вырабатывается у жалких 5%, остающихся очень одинокими в мире, за пару дней превратившемся в месиво. Поначалу я погружалась в происходящее очень глубоко — не за счет каких-то литературных достоинств, но захваченная саспенсом. Каждый раз как отрывалась от текста, испытывала массу облегчения, что у нас все еще не так уж плохо. Особенно мощно меня захватило одной из ночей, когда шторм за окном гремел ржавой крышей, дополняя, так сказать, реальность. Увы, эффект продлился не вечно. Писателю хорошо удавалась атмосфера, умеренно — характеры героев, но как только в книге появились еще и некие спецслужбы, из текста исчезла выстроенная логика, началась движуха ради движухи, неправдоподобная и постыдная. А тут еще и начитанные фрагменты кончились внезапно. Ну и не жаль.

3. Стивен Кинг «Девочка, которая любила Тома Гордона». Этот Кинг не мистический — ну или почти-почти не мистический. Я такие его книги даже больше люблю. Это повесть о девочке, которая заблудилась в лесу — случайно сошла с туристической тропы, пока мама с братом увлеклись перепалкой и перестали замечать ее присутствие, — и дальше лес закрутил ее, запутал, заставил много дней блуждать по чащобам и болотам, сперва полной надежд на скорое спасение, а после — в истощении, с температурой, в бреду… Трише девять лет, и она вызывает искреннюю симпатию: она деятельна и конструктивна, она очень здраво рассуждает о ситуации, в которую попала, она мастерски эскапирует, когда это необходимо, поэтому компанию в блужданиях ей составляют придуманные друзья — главная трудность в том, чтобы не терять ту грань, за которой фантазии становятся галлюцинациями.

4. Джон Грин «Виноваты звезды». Я сперва посмотрела фильм и лишь месяца три спустя прочла книгу. И то, и другое хорошо, фильм эмоциональнее, книга глубже. Это роман о подростках с онкологией, познакомившихся на группе поддержки и полюбивших друг друга. Но это не глупая романтическая история, в ней много слоев, самый ценный и плотный из которых составляют их рассуждения о смерти — или нет, о все-таки жизни, но жизни со знанием о скором финале, с болью, обреченностью, страхом оказаться осколочной гранатой, которая, взорвавшись, искалечит всех, кто сейчас любим и близок, — и чем больше любим, тем сильнее изранит. Это прекрасные подростки; жизнь без ноги, без глаз, на аппарате ИВЛ отучила их бояться самых сложных тем, стать достаточно циничными для смелых размышлений — но не отобрала способность ярко и искренне чувствовать. И главная ценность книги и переживания, которое она дает, — именно в этой амплитуде.

5. Лоретта Бройнинг «Гормоны счастья». Очень хорошая научно-популярная книга! Я и не ожидала, что она окажется настолько интересна: казалось бы, чего там можно уже не знать об эндорфине-серотонине-окситоцине-кортизоле, когда о них нынче поет едва ли не каждый, а жизненный опыт успел подкинуть достаточно примеров. И все-таки эта книга пересобирает всю эту информацию заново, дополняя, умножая ее, раскладывая по полочкам и сопровождая практикой, и в итоге дает знание и ценное, и свежее. Есть некоторые моменты со сложностью восприятия финальной части — там, где классификация и описание групп гормонов и нейромедиаторов сменяются практическими советами: поначалу этот раздел вызвал у меня чувство протеста — мол, ну хватит меня снова учить заводить полезные привычки и делать зарядку! — но прорвавшись через трудный старт, я обнаружила, что дальше Бройнинг приводит читателя к совершенно новому отношению к жизни — где есть место сознательному выбору счастья, есть личная ответственность, есть механизмы для старта и конкретные техники достижения — и все это вместе взятое идеально соответствует моей личной жизненной философии, которую до этого, признаться, не то чтобы много кто разделял. Отрадно, черт побери! Может, согласиться и на зарядку…

6. Дарья Бобылёва «Забытый человек». До этого я читала у Бобылёвой «Вьюрков» — хороший поселковый ужастик, после него захотелось продолжить знакомство с книгами автора. «Забытый человек» — это сборник рассказов того же жанра, магический реализм, бытовой хоррор. О соседстве людей с жутковатыми креатурами — здесь вечно кто-то стучит в стену или дверь шкафа, скребется ночами, завывает, исчезает и вновь проявляется, и с этим приходится жить. Ну или умирать, потому что не слишком-то эти чудища к людям добры. Показалось самую малость однообразно (ну а чего они всё стучат и стучат в стенку?), но в принципе неплохо.

7. Бенджамин Дэниелс «Следующий! Откровения терапевта о больных и не очень пациентах». Это книга британского семейного врача — личный опыт, байки из практики, рассуждения о медицине в целом и своей личной роли. Очень по душе пришлись его смелость и откровенность — он не пытается выставить себя лучше, нарисовать красивый образ, честно пишет и о врачебных ошибках, и о неуверенности, и о раздражительности, которую очень сложно бывает удержать в себе. А еще — отличное чувство юмора, не без черноты. Оно не то чтобы превращает эту книгу в смешную, но определенно умножает ее достоинства.

8. Ксения Иваненко «Психические расстройства и головы, которые в них обитают». В этой книге свой личный опыт сохранила 25-летняя девушка, прошедшая через ряд психических расстройств с самыми непростыми проявлениями (основной диагноз — рекуррентная депрессия), от селфхарма и суицидальных попыток до галлюцинаций, а затем добровольно отправившаяся на лечение в психиатрическую больницу. Кроме того, книга написана в соавторстве с лечащим врачом Ксении, которая комментирует места, где требуются профессиональные медицинские разъяснения, — классифицируя диагнозы, препараты или течение болезни пациентки. А еще, кроме истории самой Ксении Иваненко, здесь много историй тех, с кем она сблизилась за время, проведенное в лечебнице, и историй читателей ее телеграм-канала. В целом текст получился прекрасный — живой и легкий, безусловно полезный, просветительский и, как результат проделанной работы, — оптимистичный.

9. Джералдин Брукс «Год испытаний». И еще одна книга о чуме в наши квазичумные времена. На этот раз о чуме настоящей, бубонной, образца 1666 года. Когда зараза приходит в небольшую деревню в графстве Дербишир, Англия, с одним замечательным, но, увы, уже обреченным путешественником, бургомистр принимает мужественное решение закрыть город на карантин. Спешно уезжает лишь одна самая богатая семья, остальные горожане решают разделить героическую самоизоляционную долю — всем хочется сбежать от опасности, но они не позволяют себе разнести ее по окрестностям. Ну, и дальше это становится герметичной историей о милосердии, ужасе, смерти и надежде, достаточно суровой и правдоподобной. Что меня больше всего удивило — почему, закрыв город, а значит, имея какое-то понятие о контагиозности, они не подумали запереться в собственных домах? Весь год (год!), что в деревне пирует чума, они продолжают ходить друг к другу то в гости, то на похороны, то в гости, то на похороны.

10. Саша Филиппенко «Бывший сын». 30 мая 1999 года в центре Минска, на Немиге случилась нелепая и чудовищная трагедия: в разгар массового городского праздника начался дождь с градом и люди побежали прятаться в подземный переход — тысячи людей залетали в переход со всех сторон одновременно, не понимая, что крики, раздающиеся из него, — это уже не фестивальные веселые вопли, а крики боли и смерти. Внизу началась массовая давка, и лучше бы было оказаться промокшим, чем раздавленным насмерть, но кто же знал… Главный герой этой книги — юноша, студент, музыкант, который оказался в эпицентре событий — не погиб, но впал в кому и провел в ней десять лет только благодаря упрямству бабушки, все это время не позволявшей отключить его от аппаратов и продолжавшей приходить, сидеть, разговаривать с внуком, водить его (голосом) на иллюзорные прогулки по Минску. Когда он наконец приходит в себя — в стране одновременно многое произошло и ничего не изменилось. По сути, Беларусь — второй главный герой этой книги, через судьбу одного этого мальчика, которому то ли крупно не повезло, то ли наоборот, проступают, просвечивают судьбы страны, и автор много и серьезно рассуждает о происходящем в государстве, — но даже совершенно аполитичному человеку-мне эти аналогии и суждения не кажутся утомительными. Невеселыми — да. Но в целом книга написана так хорошо и глубоко, что ей и не требуется никакого оптимизма.
ой

книги и кино

Интересное дело: иногда мне кино не смотрится, иногда книжки не читаются. Ну то есть стоит прихворнуть, например, — и все, никаких сил сосредоточиться на страницах, могу только лежать пластом перед каким-нибудь бесконечным сериалом или переключать фильмы один за одним. А пройдет пара дней — и наоборот, любое кино совершенно невмочь, сколько ни смотри, остается посторонней шевелящейся картинкой, — зато в книжку можно на полдня занырнуть. При этом, что забавно, я каждый раз при смене восприятия ругаюсь на буксующий мозг — то слишком отупела для книжек, то для кино. Если б я и правда каждый раз при этом последовательно тупела, я бы сейчас эээ э ээ ы

У вас случается такое переключение или восприятие всегда работает равномерно?
От чего бы это могло зависеть?
ой

книжки. март

А вот подоспел и отчет за март.



1. Джон Уиндем «Куколки». Мир этой книги чертовски похож на миры кинговской «Темной башни»: постапокалиптическое кантри, где среди бесплодных земель встречаются села-островки, уклад жизни которых жестко выстроен религией, традицией, властью проповедника. В мире после взрыва, полном радиации и мутаций, их символом веры становится строгая комплектность: «И Бог создал мужчину по образу своему и подобию. И Бог поведал, что у мужчины будет одно тело, одна голова, две руки и две ноги, что у каждой руки будет два сочленения, и она будет заканчиваться одной кистью, и каждая кисть должна иметь пять пальцев, и на каждом пальце должен быть плоский ноготь. Затем Бог создал женщину, по тому же образу и подобию, но с отличиями в соответствии с ее природой: голос ее должен быть выше, чем у мужчины, у нее не должна расти борода, у нее должны быть две груди…» Новорожденные дети, домашний скот, урожай — всё проходит тщательные проверки, но удается это далеко не всем, потому каждый год поля жгут, нарушителей казнят, неправильных детей убивают, изгоняют, стерилизуют. Мир победившей ксенофобии крепок и немилосерден, но кое-что все-таки способно его поколебать: дети, чьи отклонения не видны глазу инспектора, ибо являют собой много большее, чем физический изъян.

2. Людмила Петрановская «Если с ребенком трудно». Эта книга — прямое продолжение предыдущей, «Теории привязанности». Читать их можно в любом порядке — получится путь либо от вдумчивой теории к практическим примерам, либо наоборот — одинаково хорошо. В целом, здесь приводятся примеры различных трудностей в поведении детей разных возрастов, а затем автор объясняет возможные причины, приводящие к тому или иному взбрыку. И рассказывает, что тут можно поделать.

3. Скотт Стоссел «Век тревожности». Это большое и всестороннее исследование, проведенное американским журналистом и редактором, который сам страдает от тревожного расстройства и счел, что работа над этой книгой — сбор, кажется, всей существующей научной информации о тревожности, как психиатрической, так и культурологической, — может не только пригодиться его коллегам по диагнозу (к которым отношусь и я), но и стать его личной терапией. Тревожность — относительно новое понятие, еще тридцать лет назад такого диагноза никому не ставили — но то, что ее не существовало как диагноза, не значит, что ее не существовало как болезни, и тому есть множество исторических свидетельств, которыми автор тоже ловко оперирует, создавая действительно полную картину этого невроза в примерах, цифрах, методах, химических веществах. Во-первых, это интересно. Во-вторых, утешительно как минимум в плане «голодающих детей Африки» — когда читаешь подробности тревожных проявлений Чарльза Дарвина или самого Скотта Стоссела, понимаешь, что тебе еще сильно повезло. Плюс дает картину того, как развиваются медицинские взгляды и способы лечения — весьма воодушевляющую, надо сказать. Плюс показывает читателю-тревожнику, насколько он не одинок. Одни плюсы!

4. Алексей Иванов «Комьюнити». Это вторая книга из цикла про дэнжерологию — науку, как следует из ее названия, весьма опасную. Честное слово, когда начиналась вся эта кутерьма с коронавирусом, я взялась за «Комьюнити» не потому, что переживание свежей пандемии было недостаточно объемным; тематика совпала случайно. Но когда на страницах книги, в современной Москве появилась средневековая чума (не простая инфекция, но некое цифровое ее воплощение, пугающее и кажущееся попеременно то несуществующим, то непобедимым) — и в моем мире, полном тревожных новостей, добавилось красок. У книги непростой вход — Иванов в первых главах слишком уж напоминает Пелевина, и это вызывает внутренние противоречия. Но стоит втянуться — нет, показалось.

5. Шимун Врочек «Как выжить среди принцесс». Книга бывшего студента ГИТИСа, ставшего впоследствии писателем-фантастом и отцом троих дочерей, — текст, максимально далекий от обычного для автора постапокалипсиса, который, надеюсь, удается ему лучше. А здесь некоторую надежду вселило предисловие, где Врочек рассказывает о своей несложившейся театральной учебе, и пишет об этом живо и увлекательно, — но стоило начаться основному содержанию книги, как я приуныла. Это такие микро-заметки, крошечные зарисовки из серии «Говорят дети», но они по большей части совершенно не остроумны (и попытки автора сделать вывод под каждой репликой делают только хуже). Родителям девочек эти обрывки диалогов наверняка кажутся умилительными и еще не один год будут напоминать о детстве дочерей, но человеку со стороны ничего не дадут.

6. Барбара Пахль-Эберхарт «Четыре минус три». Это книга немецкой клоунессы, потерявшей в аварии на железнодорожном переезде мужа-клоуна, сына и дочь. Всю семью одним ударом. Такое очень сложно пережить. Но она человек большой внутренней силы и чуткости. Ей не писаны законы горевания: похороны объявляются Праздником душ, на них собирается сотня клоунов, играет веселая музыка, летают воздушные шары, а погибшие представляются счастливо улетающими в пузырях золотого света, а с теми, кто не согласен с праздником и учит ее правильно скорбеть, Барбара говорит очень вежливо и аргументированно. Увы, готовность на время прощания отступить от традиционного горя не означает, что оно так и не коснется ее, — следующие месяцы и годы она проживает этот путь, честно описывая и времена черного опустошения, и постепенный рассвет. В книге подкупают в первую очередь ее откровенность и свободомыслие — она говорит о том, о чем не принято говорить, и чувствует то, что не положено чувствовать, поневоле замечаешь, сколько гласных и негласных табу вокруг темы потери, сколько их внутри тебя самого, сколько еще изживать, чтобы быть настоящим.

7. Кэтрин Стокетт «Прислуга». Очень хорошая книга. Сейчас ее все почему-то читают, так что и рассказывать о ней странно. В общем, это многоголосая женская история из 1960-х: в штате Миссисипи царит удивительный по своей силе и укорененности бытовой расизм — в каждом доме есть чернокожая прислуга, которая, готовит, убирает и нянчит детей, но при этом для белых хозяев становится кромешным ужасом, к примеру, пользоваться со своими работниками одним туалетом. (Удивительно — как можно доверить детей человеку, которым настолько фобически брезгуешь?) Но среди белых дам находится одна немножко не от мира сего — она молода, талантлива, одновременно застенчива и смела — по крайней мере, в своих литературных практиках. И ей приходит в голову мысль написать книгу, в которой прислуга могла бы поделиться с миром своими историями. Задача очень непростая в исполнении и опасная, но сбор монологов так или иначе начинается… Читатель «Прислуги» услышит не все голоса, но трех основных вполне достаточно для того, чтобы сложить картину мира, увидеть цельные, объемные характеры героинь и их окружения. Я была искренне ими увлечена.

8. Дмитрий Глуховский «Пост». Когда началась вся эта самоизоляция, много разных книжных сервисов предложили бесплатные книги или месяц бесплатной подписки — по такому случаю я и скачала впервые Storytel — обычно-то мне хватает и обычных торрентов, но тут что же не попробовать. И неожиданно это принесло мне знакомство с новым форматом: аудиосериалами. Пришлось прочесть дополнительно статью на Медузе, чтоб уяснить, чем аудиосериал отличается от обычной аудиокниги — ну, кроме очевидного посерийного выхода, но так ведь и любая аудиокнига состоит из глав, частей или хотя бы просто разбита на отдельные файлы. Оказалось, есть дополнительное требование к содержанию: аудиосериал должен быть динамичен, остросюжетен — в общем, все ручки вправо, лишь бы удерживать читателя от недели к неделе. Мне, к счастью, «Пост» попался, когда первый сезон был уже закончен, — онгоинги я недолюбливаю, все эти обрывы «на самом интересном месте», ожидание следующей серии, когда первые дни страдаешь, гадая, что было дальше, потом пытаешься удержать в голове, чем же там закончился предыдущий фрагмент, — а потом вдруг забываешь о сериале вообще и всё коту под хвост. Что касается самого «Поста» — он показался мне очень годным. Глуховский, конечно, тяготеет к скорее развлекательным, чем глубоким жанрам, но на своем поле прекрасен — продуманный непротиворечивый мир, густая гнетущая атмосфера, лихие повороты сюжета — и Кингу не всегда удавалось погрузить читателя в сказку настолько жуткую! Место действия — пограничная застава под Ярославлем, время действия — недалекое будущее, мир после катастрофы: айфоны еще есть, но только если снять с мертвеца, а мертвецов вокруг хватает… И дико вывернувшаяся религия, и сложные отношения с Москвой, и совсем рядом — мост через Волгу, от которой поднимаются такие токсичные испарения, что редкая птица не погибнет на этом мосту. Захватывает. И да, очень круто, когда писатель сам озвучивает свою книгу. Уж он-то точно не ошибется в авторской интонации, чем грешат иные чтецы!

9. Барбара Шер «О чем мечтать». К психологической литературе у меня сложное отношение, достойные экземпляры — ну или такие, чтобы читать было хотя бы не противно, — попадаются нечасто, мысли повторяются вновь и вновь, оставаясь бесполезными умствованиями на тему. Но эта книга мне внезапно понравилась — пусть даже и не принесла практической пользы: за чтением я поняла, что на данный момент у меня всё хорошо и целью стоит по максимуму использовать то, что уже достигнуто, а не стремиться ухватить что-то новое. Хорошо, что, в отличие от доктора Курпатова в прошлом месяце, Барбара Шер не пыталась меня в этом переубедить! Мне вообще понравились ее спокойствие и уровень поддержки, вписанный в текст. Она помогает неспешно, бестревожно разобраться в себе, отделить чужие требования от собственных желаний, представить себе какие-то альтернативные пути судьбы, решиться сыграть в них, — но не имеет ничего против, если в результате всех этих самоисследований вы останетесь на месте. Очень ценной мне показалась глава про крах надежд — мне показалось, что сейчас она пригодилась бы многим, потерявшим в результате всех этих кризисов карьеру и с трудом это переживающих.

10. Брайан Винд-Хансен, Санне Винд-Хансен «Страшные сказки Андерсена». Это очень смешно, но я взялась за эту аудиокнигу, приняв ее за настоящие сказки Андерсена — ну, думала, может, эти Хансены исследователи, которые сопроводили издание комментарием. Тем более что первые пять минут и правда звучала андерсеновская сказка — «Девочка со спичками». Лишь когда вслед за сказкой начались другие какие-то человеческие диалоги, насторожилась, — и, черт, это оказался обычный скандинавский детектив. Но руки уже были заняты, переключать было поздно, пришлось, несмотря на всю мою нелюбовь к детективам, втянуться. Маленький городок, серийный убийца-сказочник, на редкость ранимые полицейские, которые теряют покой и сон при виде трупа, а самая частая фраза, которую они говорят друг другу вместо приветствия: «Ты плохо выглядишь / ты выглядишь усталым». Очень типичное чтиво без особенных достоинств.

11. Марина Козлова «Пока мы можем говорить». Замечательная книга, о которой сложно говорить: голый пересказ сюжета ее не представит, восхищаться формой — да нет, пожалуй, дело и не в форме, а говорить загадками дурной тон. Но она хороша именно какими-то внутренними взаимосвязями, не поддающимися озвучиванию. Здесь вдоволь и тлена, и мистики, и любви, от которой что-то сжимается внутри, но не тошнит. Пропадающих детей, клекочущих лингвистических колдунов, психиатров и косплееров. И смерти. И других стран и времен: книга как ладонь, растопыренная во все стороны и готовая сжаться в кулак, сведя наконец воедино Испанию, Японию, ад и самый унылый на свете город Счастье под Луганском.
ой

пух

Оказывается, у выражения «Пусть земля тебе будет пухом» есть продолжение: «Пусть земля тебе будет пухом и мягко покрывает песок, чтобы собаки могли вырыть твои кости». Это древнеримский стих, и филологи до сих пор спорят, это доброе пожелание или проклятие.
ой

1-2-3-4

Есть у меня такая глупая привычка: в минуту душевной (или телесной) невзгоды я начинаю считать вслух. Считаю каждое действие — скажем, для того чтоб войти в дом, необходимо около сорока движений: двадцать ступенек, один почтовый ящик, одни ключи, два сброшенных ботинка, еще десяток мелочей и руки помыть. Ровно сегодня на прогулке я утомилась так, что эта херня опять включилась, и я успела подумать: интересно, зачем я это делаю? Буквально через полчаса валялась с аудиокнижкой, и та озвучила мне ответ!
Книжка посоветовала дробить трудные дела на более мелкие, но не с той целью, чтоб не так страшно было приступать к каждому этапу, а для того чтоб получать в процессе гормонально-нейромедиаторную поддержку от каждого куска выполненного дела. В пример был приведен велосипедист, который каждый подъем в гору мысленно делил на четыре части — он не делал передышек между частями пути, а продолжал упорное движение, но зато догонялся самоподдержкой не только на вершине горы, но и дополнительно трижды на ее протяжении.
— Спасибо, — сказала я книжке. — Теперь понятнее.
ой

книжки. февраль

Февраль оказался богат на чтение, хоть и не было тогда всех этих изоляционных тревог. Слава февралю, вспоминаю с теплом. Дальше будет много букв.



1. Людмила Петрановская «Тайная опора. Привязанность в жизни ребенка». О Людмиле Петрановской я когда-то узнала, прочитав ее статью «Травма поколений», в которой семья, в которой я выросла, была описана с такой фотографической точностью, что это казалось чудом, а не просто аккуратным попаданием в «типичные случаи», и с тех пор я прониклась к автору уважением, но читать ее всерьез начала только сейчас, когда жду ребенка и хочу к этому как-то подготовиться. И да, то, что она пишет, — очень откликается внутри. Книга «Тайная опора» — это изложение этапов взросления ребенка, изменения его потребностей и родительской роли согласно теории привязанности. От периода донашивания, «четвертого триместра», когда младенцу необходимо как можно больше физического контакта, до сепарации, которая ступенчато длится с момента перерезания пуповины и до самого совершеннолетия — и этапы сменяются тем верней, чем надежней закрыты потребности предыдущей стадии, потому не нужно торопить ход времени или бояться, к примеру, «приучать к рукам»: ребенок слезет с них сам, когда будет готов и при условии, что будет уверен в том, что обнимающие его руки никуда не денутся. Каждая глава книги посвящена новому возрасту, новому кризису, это, в общем, такое поуровневое прохождение квеста. Теория звучит очень разумно и непротиворечиво; на практике — ну что ж, скоро проверим.

2. Фредрик Бакман «Здесь была Бритт-Мари». Если честно, не нашла в этой книге особенных различий со «Второй жизнью Уве». Зловредный старикан вынужденно сталкивается с толпой раздражающих его личностей, поневоле начинает с ними взаимодействовать, а параллельно мы выясняем, что не такой уж он и зловредный, и вообще не он такой, а его таким сделала нелегкая жизнь. Мужского пола старикан или женского, сами понимаете, особенной разницы нет. Но Бритт-Мари намного, намного неприятнее Уве, потому что он хотя бы был искренним в своем негативизме, а она полна пассивной агрессии, которая мощным потоком льется с каждого разворота, — а этой неприятной субстанцией не хочется наполняться даже понарошку. В общем, половину я осилила, от второй отказалась. Если там в финале было что-то, чего не стоило упускать, — расскажите?

3. Кэти Уильямс «Скажи машине „спокойной ночи“». Представим, что изобретена машина, дающая полезные советы. Не как рекомендации ВОЗ, инструктирующие всех одинаково мыть руки перед едой, но советы, созданные только для вас, основанные на тонком и загадочном расчете. Одному машина посоветует развестись с женой, другому отрубить себе палец. Палец, может, рубить и не хочется, но машина не делает ошибок — без пальца вы станете намного, намного счастливее. Ну и, в общем, из этой книги получилась бы неплохая серия «Черного зеркала»: здесь так же любопытно раскрываются отношения людей и машин и этика новых технологий. И вопрос счастья как таковой.

4. Джанет Уинтерсон «Не только апельсины». Это автобиографический роман, в котором писательница рассказывает о своем взрослении в религиозной семье — обнаружив в юности свою гомосексуальность, она оказывается в серьезном конфликте с взрастившей ее средой: с родителями-ханжами и с общиной миссионеров-пятидесятников, которые еще недавно казались ей своими, а теперь и она у общины, и община у нее вызывают все больше вопросов. Впрочем, как ни странно, она оказывается достаточно свободна внутренне, чтобы не возненавидеть «неправильную» себя, а смело выглянуть за пределы тесного и закоснелого религиозного мирка. Книга не особенно богата какими-то художественными особенностями, но, вышедшая в 80-х, для своего времени оказалась довольно значимой. А еще по ней есть фильм. Я уже скачала фильм, но еще не посмотрела.

5. Томас Бруссиг «Солнечная аллея». А вот тут — время страшноватое, а книжка о нем легка и весела. Период, когда Берлин был разделен стеной — и подростки, живущие совсем рядом с ней в ГДР, само собой, увлечены мечтами перебраться на ту сторону, в мир заветной свободы. Но не только ими — а, как все подростки, еще и музыкой, любовью, шмотками, они живут под государственным и полицейским гнетом, но гнет этот — не тяжелый камень безысходности на шее, как это было, скажем, в «По ту сторону синей границы», а просто еще одно умеренно забавное приключение.

6. Кэрол Рифка Брант «Скажи волкам, что я дома». Странно называть что-то «лучшей книгой года», когда год едва-едва перекатился за февраль, но очень хочется дать ей какой-нибудь значимый титул, потому что таких сильных чувств книги не вызывали у меня уже давно. Причем я вряд ли смогу раскрыть ее волшебство — сюжет ее не слишком хитёр или авантюрен: конец 80-х, девочка, немножко не вписывающаяся в свое время и предпочитающая мечтать в лесу о Средневековье, хоронит бесконечно любимого дядю-художника, умершего от СПИДа, болезни, которая тогда только-только начала открыто забирать жизни, — и оказывается в таком пронзительном, таком одиноком мире потери. У нее есть сестра, есть родители и немного грустных семейных секретов — нет, никаких раздутых тайн и сенсаций, просто маленькие истории о людях. Книга вызывает очень много сопереживания, позволяет проникнуть внутрь так глубоко, что вся эта история оказывается прожитой лично.

7. Стивен Кинг «Чужак». Эта книга начинается как детектив без загадки: вот зверское преступление, вот свидетельства очевидцев, вот убийца, вот его отпечатки пальцев, вот его ДНК на теле убитого мальчика. Слишком гладко для того, чтобы быть правдой: и когда появляется вторая часть ничуть не менее надежных свидетельств того, что подозреваемый в это время был в совершенно другом месте, — тут-то и ломается всякая бытовая и криминалистическая логика и начинается Стивен Кинг. Мне сложно назвать эту книгу удачной из-за ее ритма и объема: с самого начала, с первых же бесед со свидетелями обращаешь внимание на то, как каждый из них то и дело соскакивает с темы: «— Что вы делали вчерашним утром? — Завтракал, жена приготовила яичницу, знаете, она раньше всегда готовила с беконом, а потом врач запретил, и теперь приходится без него, но я потихоньку привыкаю…» — я всегда в такие моменты морщусь: ну какой бекон, о чем ты говоришь, речь об убийстве, а не о тонкостях семейной кулинарии. Все время хотелось понять, специально ли автор перегружает этими излишествами речь буквально каждого персонажа. А потом принцип экстраполировался на книгу в целом — и я поняла, что она больше чем на 50% состоит из этих чрезмерных яичниц. Рассказ из этой истории вышел бы отличный. Роман — пожалуй, все-таки нет.

8. Роман Сенчин «Елтышевы». Это самая депрессивная книга, которая доставалась мне в жизни. И нет, не в хорошем смысле слова. На протяжении повествования я не раз вспоминала, как спешно запретили только вышедший на экраны фильм «Четыре» — «за очернение быта российской деревни». И хотя я никоим образом не занимаю позицию цензоров, ровно по той же статье мне хотелось закрыть эту книгу — вот только бросить чтение не удалось. Эта тяжкая, вязкая безысходность затянула меня так же, как героев: их забросило в село, в неустроенный быт, к неприятным соседям, и начало перемалывать некрасивой реальностью — и меня вместе с ними. Здесь все нехороши, вся семья: неумны, недобры, невеселы и склонны опускать руки. Каждая их неловкая попытка хоть ненамного улучшить жизнь приводит на новый круг ада: безденежья, болезней, свар. Даже родившийся в деревне младенец, третье поколение Елтышевых, вызывает только брезгливость, не несет ни умиления, ни надежды. Автор, конечно, очень силен в передаче отвращения и безнадеги, он может даже летний ветерок описать несколькими фразами так, что захочется повеситься. На третий день чтения я так переполнилась этой тоской, что не могла поутру подняться. Тут книга, к счастью, кончилась.

9. Алекс Гарленд «Пляж». Кажется, я нашла идеальный порядок восприятия книги и ее экранизации! Надо сперва посмотреть фильм — в юности, раз пять, с искренним восхищением. Спустя лет десять съездить в места, о которых происходит действие. Выждать еще десять лет и наконец взяться за книгу. Вот теперь вы готовы — никаких сравнений «книга лучше», только чистейшие флешбэки! Текст становится максимально объемен, когда вслед за словами в памяти всплывают красочные киносцены, а реальная память дополняет всё это запахами, голосами, личным опытом — и при этом текст все-таки много больше, чем кино, поэтому каждая страница несет и свежие впечатления, и важные подробности . И-де-аль-но. Масса удовольствия. Если же вам «Пляж» не знаком ни в качестве книги, обмолвлюсь о сюжете: Таиланд, дух странствий, чуваку случайно достается карта закрытого для туристов острова, где на берегу живет хипповская коммуна — но на деле все оказывается не так утопично...

10. Алан Глинн «Области тьмы». А вот второй раз фокус с последовательностью фильм–книга не прокатил. Повесть о чуваке, которому случайно досталась большая партия суперстимулятора, в экранном формате меня в свое время заворожила — так захватывающе было показано это фантастическое ускорение скорости мысли, эти сверкающие золотые буквы, заполняющие пространство на приходе, — и побочные эффекты, когда мир начинает стираться… — о да, киноязык пошел на пользу этой истории. И в литературной версии мне уже этого не хватало: оказалось, что без спецэффектов сказка довольно скучная: человек, чей мозг работает на полных оборотах, может всё! писать книги, разбираться в искусстве, за ночь научиться играть на фортепиано! — но герой выбирает путь биржевого трейдера, а что может быть скучнее денег.

11. Светлана Шенбрунн «Розы и хризантемы». Легка на ненависть, грязна на язык, назвать дочь поганой сволочью раз плюнуть, она сыплет ругательствами и претензиями, ведет себя глупо и по-скотски — такова мать героини. К сожалению, это автобиографическая книга, и автору действительно пришлось провести долгие годы в этой атмосфере — послевоенные годы и сами по себе были нелегки, а оказаться запертым в них с такой сокамерницей, имеющей над тобой полную власть, — такого и в страшном сне не увидишь. Главное, что спасает Светлану, — детский возраст и неумение судить. Ей не с чем сравнивать, поэтому она может воспринимать такую мать как данность, почти не сопротивляясь ее поступкам и, что очень важно и совершенно поразительно, — не осуждая ее и теперь, в тексте книги. Вся эта летопись написана живо и увлекательно, но при этом совершенно нейтрально — только факты, никакой ненависти, никакого яда в строках. Читатель осудит сам.

12. Кристина Ханне «C жизнью наедине». Просто потрясающая книга. Большая и очень непростая. Она о семье, которая переезжает в 70-е годы на Аляску, будучи совсем не готовой к тамошней суровой жизни. Тринадцатилетняя дочь — замечательная смышленая и ответственная девочка. Отец — едва вернулся с войны во Вьетнаме с ПТСР, которое сделало его неконтролируемым. Мать — хороший, но слабый человек, чья любовь к мужу болезненно сильна, но с каждой новой его выходкой все больше походит на созависимость. Это роман о выживании — и в суровом краю, и в дисфункциональной семье, здесь много дивной дикой красоты Аляски и много страха, боли и злости. Я с этой книгой впервые, кажется, поняла, как искреннее сопереживание переламывается в злость по отношению к жертве — из-за кромешной беспомощности помочь кому-то против его воли. Здесь много и других сложных тем и шокирующих перипетий, так что чтение становится громадным таким путешествием.

13. Туве Янссон «Шляпа волшебника». Захотелось перечитать что-нибудь из муми-троллей — и снова вспомнила, какие же они прекрасные! Славные, но не слащавые; мне так нравится, как они ехидничают и сердятся! Но что касается сносок про маму… Помните, там написано «Если ты хочешь знать, во что превратились вставные вставные зубы Ондатра, спроси у мамы»? В детстве я решила, что они превратились во что-то неприличное, раз об этом нельзя писать в детской книжке, и спрашивать на всякий случай не стала. Теперь, когда мне 35, решилась, позвонила маме. Мама сказала, что я рехнулась. Но мне кажется, она просто не знает. И я не знаю! А ведь через несколько лет придет мой черед отвечать на вопрос. Как же быть?!

14. Максим Ильяхов, Людмила Сарычева «Пиши, сокращай». Это по сути своей не учебник — но у этой книжки есть чему поучиться. Главный фокус внимания авторов — речевая избыточность окружающих нас вспомогательных текстов. Не художественных, а самых банальных бытовых: объявлениях на дверях подъезда, рекламных воззваний, официальных уведомлений. Они часто наполовину состоят из воды, на другую половину — из невнятных и уклончивых канцеляризмов. Вот о том и урок: как отжать все лишнее, оставив чистую и дружелюбную суть, и как ориентироваться на читателя-человека. У меня эта книга затронула много личного. С одной стороны, я еще в школе занималась тем, что переводила тексты из учебников на человеческий язык, и тогда наконец даже двоечникам становилось все ясно, так что мне эта тема «перевода с русский на русский» очень близка. С другой — я прекрасно знаю о своей собственной склонности к многословию, а в канцеляризмах, особенно примененных не по делу, чувствую особый шарм, и не уверена, что хочу немедленно изменить привычки и начать писать кратко и по существу. С третьей — мне пришлось очень критически взглянуть на свои копирайтерские работы и заметить в них весь спектр упомянутых в книге ошибок — я бы и рада заменить воду на живые факты, да ведь не дают заказчики достаточно фактов! В общем, книга ценная: много поводов поразмыслить, много примеров поизучать, много рецептов — на случай, если захочется стать более внятным.
ой

чемодан

Одним из тестов ранних евгеников была сборка чемодана. Человеку выдавали банки, бутылки, книги и много других предметов, и их надо было разместить в чемодане так, чтоб ничего не разбилось и чемодан легко закрылся. Кто не справлялся — тех стерилизовали.
ой

январь. книжки



1. Катарина Вестре «280 дней до вашего рождения». Сперматозоиды ориентируются на подобие обоняния! Тест на беременность раньше проводили, впрыскивая мышам мочу женщин и потом открывая мышь [в Британии использовали кроликов, поэтому там и сейчас жив эвфемизм для залёта «кролик сдох»]! Пальцы появляются в результате единомоментной массовой гибели клеток между ними, в сердце женщины можно найти клетки ее детей даже спустя много лет после их рождения, у кукурузы больше генов, чем у человека — и множество других удивительных фактов и просто ценных сведений о ходе внутриутробного развития. При этом обращается автор к читателю как непосредственно к растущему эмбриону: «Сегодня у вас появилось лицо». Хорошая и познавательная книжка, написанная весело и легко.

2. Эрика Фатланд «Советистан». Это книга-путешествие норвежской журналистки по пяти бывшим советским республикам Центральной Азии: Казахстану, Киргизстану, Таджикистану, Туркменистану и Узбекистану. Она изучает государственное устройство этих стран и общается с простыми людьми, исследует промышленность и пробует местные блюда. Где-то ее принимают радушно, как дорогого гостя, а где-то ведут едва ли не под конвоем: так, всепоглощающий туркменский тоталитаризм, с которого начинается книга, меня совершенно поразил. Ритм повествования получился весьма неровный от государства к государству — где-то у автора получилось больше личных переживаний, где-то взял верх экскурс в политическую историю. Мне, конечно, был интереснее непосредственный опыт, но зато и тем, кому интересно разобраться, как и почему все так сложилось, книга может прийтись по душе. А вот путешественникам — не уверена. Несмотря на всю неосуждающую нейтральность авторского тона, я открывала книгу с мечтой как-нибудь пройти вслед за писательницей этот маршрут, а закрывала уже без этой мечты.

3. Алексей Иванов «Псоглавцы». Это книга из нового цикла про дэнжерологов. Дэнжерология — это такая лженаука про магические артефакты — элементы человеческой культуры, «намоленные» и тем приобретшие сверхъестественную силу. Впрочем, так ли уж лже-? Иванов прекрасно играет на самой грани между обычным реализмом и магическим: призраки и чудовища всегда готовы с первым криком петуха превратиться в глюки, сны и обычную человеческую трусость, поэтому читатель тоже балансирует между тем, чтобы поверить в то, что псоглавец сходит ночью с фрески в старой церквушке, и тем, чтобы снова оказаться в материалистичном мире — пусть и не самом привычном для героев-москвичей, которых маловнятные для них самих дэнжерологические испытания закинули в унылую деревушку, но деревенский пьяница и вор стократ понятней песьеголового надзирателя, святого покровителя тюремной зоны. Очень интересно и живо.

4. Нарине Абгарян «Понаехавшая». Это, если я не ошибаюсь, автобиографические заметки — о том, как молодая армянка в девяностые приехала учиться в Москву, но учебы не вышло, а вышла вместо этого работа в валютном обменнике в гостинице «Интурист» среди, мягко говоря, специфического контингента. Несмотря на то, что книга читается легко, мне на всем ее протяжении не удавалось избавиться от неприязни к чувству юмора автора. Вот прямо начиная с заглавного слова, которое она использует в качестве имени для героини, и если впервые произнесенное диковатым сторожем, оно не вызывает особых чувств, то когда начинает повторяться с большой буквы на каждой странице в нейтральной авторской речи, ощутимо коробит. Равно как и другие шутеечки, над которыми читателю предлагается посмеяться вместе с героями, но если в 90-е реакция «гы-гы, лесбиянка!», «ха-ха, проститутка!» была вполне объяснимой для девушки, выросшей в горах, то тридцать лет спустя скорее отталкивает. И, в общем, понятно, что это сатира — на человеческую грубость, тупость, несдержанность, но так как сатирические ноты густо смешаны с ностальгическими, в результате получается послание сложное, но ядовитое, как веничкины коктейли.

5. Дмитрий Быков «Оправдание». Я с небывалой настойчивостью продолжила биться в «О-трилогию» Быкова, несмотря на то, что с двумя из трех книг не справилась — откровенно не удалось войти во вкус ни с первой, ни со второй попытки. Упорство мое было наконец вознаграждено! «Оправдание» оказалось совершенно замечательным, заворожившим с первых страниц и сюжетно, и идейно. Идея здесь в том, чтобы дать развернуться психологическим защитам людей, переживших репрессии: в чудовищных, не укладывающихся в голове обстоятельствах и защиты становятся непросты, рождая иррациональные, мистические объяснения. Неправдоподобные — но адекватные временам, когда неправдоподобно само происходящее: ну ведь не могут же сажать миллионы людей ни за что, ни для чего? Может быть, это такое испытание духа? Подготовка к подвигу? Инструмент коллективной эволюции? А может быть, и расстрелянные не так уж и мертвы? И еще для меня очень важной частью книги стала глава про лесную секту, полную неписаного закона: одного в ней казнят за то, что бросил окурок, другого — за то, что не бросил, и разобраться в этом законе — дело для заблудшего туда героя сложное и страшное. Как эти сюжеты связаны между собой, стоит призадуматься.

6. Андрей Курпатов «Красная таблетка. Посмотри правде в глаза‎». Не смогла вспомнить, как у меня оказалась эта книга. Может, сработало какое-то смутное недо-знание, мол, вроде знакомая фамилия Курпатов, а вот кто это, что это — ну, почитаем, посмотрим. О нет. Ничего более возмутительного я не открывала никогда. Это как бы такая кухонная философия, но с замахом на верхнюю истину. «Сейчас я расскажу вам, какие вы все идиоты». Причем этот лже-просветленный встает в оппозицию к читателю-идиоту не сразу, он пытается подобраться аккуратным «мы» — «всем нам в этой жизни недостает счастья, все мы хотели бы добиться большего…». И пока это вот такие общие фразы, с ними невольно соглашаешься, и, наверное, расчет на то, что это введет неопытного читателя в транс и он так и продолжит соглашаться со всем до конца проповеди. Но нейтральные слова слишком быстро превратились в агрессивные. «Все мы считаем, что начальник дурак, но никогда не задумываемся: если он такой дурак, почему он начальник?» Wat? Никогда я своих начальников дураками не считала и прекрасно понимаю причины, по которым одни делают карьеру, другие о ней только мечтают, а третьи сторонятся. «Мы ругаем своего супруга, не спрашивая себя, а зачем же тогда я за него выходила» — ну, без комментариев. Автор сперва вдалбливает читателю, что тот несчастен, а если думает, что счастлив, — значит, врет себе; убеждает его, что тот ни разу в жизни ни о чем не размышлял (да где ж он найдет столько недумающих читателей!), и все время размахивает еще одним крючком, на котором я, признаюсь, продержалась первую треть книжки — «Если вам противно это читать, значит, вы не готовы к переменам и недостойны их, закройте книгу и положите в мусорный бак». Но стоило и это осознать приемчиком удержания внимания (после третьего повтора, ага) — поступила именно так. Если мне противно это читать — то потому, что автор склонен к передергиванию, обесцениванию и пассивной агрессии. Надеюсь, я никогда не буду готова к восторженному принятию такого.

7. Анна Корниенко «Сектантство». Это сборник небольших ознакомительных статей о двадцати двух сектах, как средневековых, так и современных: во что верили розенкрейцеры, чего ждут адвентисты, кто создал Сознание Кришны... Сложно сказать, чем была обусловлена именно эта выборка, она выглядит достаточно рандомной. К тому же расположены секты в книге не по исторической принадлежности и не по сходству взглядов, а просто по алфавиту, и от этого ощущение перемешки только усиливается — но мне это оказалось даже по душе: выходит такое легкое и стремительное путешествие по человеческим заблуждениям разных стран и эпох.

8. Энн Тайлер «Удочеряя Америку». Купилась на историю об удочерении, а взамен получила описание жизни двух семей наподобие дневникового: хоть звучит оно и не от первого лица, но динамика событий в этом романе напоминает не художественную литературу, а рядовое и довольно безынтересное бытописательство: поели, поговорили, потом позвонил сосед, потом пошел дождь… Об адаптации приемных детей не будет практически ничего: младенцы прилетели и все сразу стало хорошо. Немножко больше — о культурной интеграции: одна из семей — американская, другая — иранская, а приемные дочери из Кореи и Китая. Но тоже весьма поверхностно и вяло.

9. Марина Абрамович «Пройти сквозь стены. Автобиография». Впервые о перфомарнсах Марины Абрамович (ударение на второе «а») я услышала в лесном лагере современного искусства, где нам показали немного самых ярких ее работ, и они вызвали у меня сложные чувства. С одной стороны, перформанс как таковой кажется мне любопытной затеей. С другой — каждый раз, когда я оказываюсь там в качестве зрителя, мне хочется зевать — чаще всего перформансы бессловесны, тянутся долго, происходящее развивается так неспешно, что для того, чтоб вычленить суть, не обойтись без монтажа. Узнав о существовании этой книги, я ухватилась за нее как за возможность проникнуть в идею, расшифровать то, что остается мне недоступным. Абрамович прекрасно пишет и рассказывает в этой книге обо всей своей жизни — детстве и юности, заложивших в ней это художественное начало, своем приходе в искусство перформанса, о встрече с Улаем — важнейшим партнером, который провел с ней половину этой безумной творческой жизни, — и расставании с ним, о тревогах, целях, поисках. Поняла ли я после этого саму Марину Абрамович? Мне кажется, да. По крайней мере, до той степени, до какой она предпочла раскрыться, — но она кажется столь же откровенна в своей рефлексии, сколь смела в экспериментах. Поняла ли жанр перформанса? Увы, все-таки нет. Эти сложнейшие, чудовищные, немыслимые порой задачи, которые ставят перед собой художники — позволять публике издеваться над собственным телом, лежать обнаженным на льду, едва не погибая от гипотермии, месяцами сидеть неподвижно, превозмогая боль в застывающих суставах, — да, они вводят самого перформера в измененное состояние сознания, позволяют ему получить уникальнейший опыт, дают почувствовать, а затем перешагнуть собственные границы. Но почему это не личная практика, а зрительское искусство, что вынимает из этого сторонний человек, — для меня так и осталось вопросом.
ой

книжки. декабрь

дек19

1. Сарей Уокер «Диетлэнд». Я поставила оригинальную обложку не потому, что читала на английском, а потому, что издательство, выпустившее эту книгу в России, совершило крайне нелепый акт, предельно исказив изображение на обложке — толстую женщину на кирпичной стене (отсылка к Бэнкси) предельно сгладили: фактуру стены отменили, черты лица — смазали, носа лишили вовсе. Ну да ладно, вернемся к сути книги. Эта книга поначалу кажется бодипозитивным манифестом, но по мере того как в сюжете нарастает тема тайных женских содружеств, становится все более фантастической. «Диетлэнд» напоминает «Бойцовский клуб» без его изюминки.

2. Мария Корелли «Скорбь Сатаны». Без сомнения, лучшая книга года! Что самое поразительное (для меня, невеликого любителя старины) — это роман XIX века. Мало того, религиозно-этический роман! Но как же он великолепен: весь этот слог, весь ритм повествования и его высокая мысль; это книга о дьяволе, который испытывает людские души в поисках отыскать те, что не подчинятся ему, что останутся верны себе и сохранят добродетель. У этого дьявола так много граней: он обречен провоцировать и глядеть, как его жертвы скатываются в бездну, тогда как сам искренне желал бы в этой битве проиграть, — и роман полон его горечи. И это история падения молодого литератора, которому дьявол дарит деньги и становится лучшим другом; богатство и власть ступень за ступенью ведут его к глубочайшему разочарованию. Здесь вообще много сильных чувств и мощных образов; я слушала эту книгу в аудиоверсии, и сперва интонации чтеца казались мне чрезмерными и пафосными — потом, сжившись с текстом, я почувствовала, что именно так он и должен звучать, чтоб сохранить торжественность своего времени. И да, спустя сотню с лишним лет текст переживается ничуть не менее глубоко.

3. Макс Китч «Большой дом (Оккультное Простоквашино)». Фанфик про Простоквашино, где все поголовно от родителей дяди Федора до его четвероногих друзей занимаются оккультными науками — чертят пентаграммы, делают построения, читают таинственные знаки. Очень складно — как будто они и предназначены быть такими! — и очень смешно!

4. Иван Фолькерт (Джонни) «Сказки темного леса». В буйные девяностые, когда я, увы, была слишком мала, чтобы принимать полноценное участие в веселье, и к счастью, слишком мала, чтобы познакомиться с компанией, о которой пойдет речь, в Петербурге начинало развиваться ролевое движение, а вместе с ним (а скорее в пику ему, потому что по большей части именно ролевики и становились жертвами) — тусовка Грибных эльфов. О боги, какие же это были беспредельщики и кромешные мудаки! Со школьных лет увлекшись алкоголем, веществами и драками, они все последующие годы были, кажется, заняты исключительно тем, чтобы упарываться в хлам до потери человеческого облика (у них даже есть для этого замечательный термин: «перекинуться» — утратить в процессе употребления всякие черты разумного социального существа, но не утратить активность) и портить жизнь окружающим — избивать, грабить, поджигать, срать в кашу в прямом и переносном смысле; причем безжалостны были не только к врагам, но и к самим себе, так что любой из описанных в книге вечеров и дней — а это большая книга, и примеров в ней мно-о-ого — приводил в итоге к совершенно чудовищным последствиям для всех участников. Странно, что никого не убили и никто не сел. Или об этом просто решено было умолчать в мемуарах? Но что важно упомянуть отдельно — при всей своей криминальной безбашенности, асоциальности и склонности к насилию они были совсем не тупыми. По крайней мере автор этих воспоминаний. И поэтому пишет он об этих приключениях так, что внутри становится жутко и гадко, но оторваться — нет никакой возможности! Получается этакий «Заводной апельсин», чья первая часть максимально детализирована и накрепко вбита в питерскую реальность (и нередко встречаются знакомые имена), а второй части — в реальности не бывать.

5. Джаспер Ффорде «Полный вперед назад, или Оттенки серого». Не путать с другими «Оттенками серого» — предупредил меня человек, предложивший мне эту книгу. Спутать, право слово, было бы сложно. Эта повесть — что-то вроде фэнтези: место действия — совсем другой мир, построенный на, скажем так, цветовой дифференциации штанов. Ну ладно, не штанов. На цветовой дифференциации всего! Оттенки, которые способен видеть человек, определяют его место в жесточайшей социальной иерархии; люди вступают в браки исключительно согласно своим позициям в цветовых кастах (есть исключения, но их судьба невесела), цвета служат здесь и лекарствами, и наркотиками — стоит посмотреть на нужный лепесток пантонного веера, и эффект будем неминуем! В общем, что касается мироустройства — авторская проработка густозаселенной палитры вызывает исключительное восхищение. Но вот сюжет меня, увы, так и не увлек, так что, вволю полюбовавшись красками, я книгу отложила на середине.

6. «Расстояние между мной и черешневым деревом». Маленькая, детская (ну максимум подростковая) — и очень трагичная книжка о девочке с болезнью Штаргардта, из-за которой она неуклонно слепнет. Вчера она еще могла увидеть свое любимое дерево с расстояния в сто сорок шагов, сегодня — уже со ста тридцати, до полной тьмы осталось совсем немного. «А ведь все дети боятся темноты».

7. Селеста Инг «И повсюду тлеют пожары». Книга про подростков, преимущественно про девочек-подростков, которые растут по соседству, в двух семьях, уклады которых противоположны: правильность, надежность и достаток vs творческая свобода и бытовая неустроенность. Эта разница то собирает обе семьи в практически идеальный коллектив, где каждая из дочерей может добрать в соседнем доме то, чего ей не хватает в своей, — то приводит к трагическому непониманию.

8. Эрленд Лу «Тихие дни в Перемешках». Я очень любила Лу, когда он только становится известен, помню, в какой-то момент мне и вовсе казалось, что, если избавить книги от всех на свете вычурностей, оставив только прозрачную эту основу, чистое и наивное переживание, то станет только лучше — ну, юношеский максимализм, что с него возьмешь. Выросла из него я, вырос, видимо, и Эрленд Лу. По крайней мере, его герои. «Тихие дни в Перемешках» меня, мягко говоря, удивили, настолько центральный персонаж книги отличается от всего, что было раньше. Записной мудак, узколобый, грубый, бесталанный и упертый: они с женой приезжают на каникулы в альпийскую деревню, которую он начинает неостроумно гнобить при каждом удобном и неудобном случае, ненавидя Германию и всё немецкое называя не иначе как фашистским (фашистский газон!). С тем же навязчивым отвращением он относится и к людям, и к миру, с придыханием говорит разве что о театре, считая себя театральным деятелем, тогда как на самом деле весь расплескался на мелочную ненависть к жизни и давно не может написать ни строчки. Не знаю, зачем эта книга. Идти рядом с таким героем очень неприятно. Я дочитала ее разве что в надежде, что важно то, куда мы дойдем, — но не сбылось и это.
ой

книжки. ноябрь



1. Линор Горалик «Все, способные дышать дыхание». Про эту книгу очень непросто писать, настолько она необычна и разнообразна. Если коротко по теме — то дело происходит в Израиле недалекого будущего после катастрофы, которую принято называть «асоном». В ходе асона многие погибли, остальные спасаются в полевых лагерях, заглушая постоянную боль опиатами, а животные — заговорили, и главное сюжетообразующее заключается именно в этой новой коммуникации с теми, с кем раньше ее выстраивать не приходилось. И нет, это не значит, что звери стали людьми, мышление их развито — ну, как у животных. Кролики ни о чем не говорят, кроме как «хочу есть» и «дай попить», слоны — сложны, но доверчивы, а вот от енотов и котов можно ожидать многого. Но это не басня и не добрая сказка про говорящих зверушек. Это довольно жестко: военное положение в стране, крах всего — и попытки выжить в этом крахе; читать порой было нелегко, я путалась в людях и зверях, но дико увлекательно, и это стоило того. И еще круто, что главы написаны в разных жанрах: обычное повествование сменяется дидактическим текстом из детского пособия по жизни после катастрофы, новый фольклор — текстом, определенно написанным котиками.

2. Оксана Бутузова «Дом». Это самая скучная книга на свете. Чудовищно, невыразимо скучная. Если бы я пыталась описать ее как можно более кратко, я бы сказала «адаптация в аду». Человек приходит в некоторый пустынный мир — не младенцем приходит, а взрослым голым человеком — и начинает обживаться. Смотрители закрепляют за ним квадратный метр пустой земли. Теперь это его дом. В нем можно лежать калачиком. Выставлять ноги за границу дома запрещено. Строить дом — можно. Нужно пойти в лес и найти палку. Если повезет, на дороге можно найти гвоздь. Гвоздем проще расковырять в земле лунку и поставить туда палку. Если пойти копать землю, можно заработать копейку. Если собрать несколько копеек, можно купить миску. Если воткнуть палку в лунку и купить миску, то можно повысить свой индекс с 0,000000 до 0,000001. Если копать много дней подряд, можно купить тряпку. Если намотать на себя тряпку, можно привлечь внимание других голых людей. И так четыреста страниц, с подробным описанием каждой копейки, каждой палки, а потом и каждого кирпича. Коэффициент героев растет, и им открываются все новые опции. Спустя несколько лет, проведенных с голым задом на снегу, они уже могут купить лампочку, подключить радио, накрыться одеялом. Это самая скучная книга на свете. Я читаю ее уже второй раз.

3. Орсон Скотт Кард «Око за око». Небольшая повесть о юноше, который обладает дурным глазом: стоит ему разозлиться и направить силу своей ярости на ближнего, как в том развивается рак. Подростку, выросшему в приюте, непросто контролировать свою силу, и всё же он пытается как может. Недлинно, в меру увлекательно, но выглядит отрывком из большего произведения, а не цельным текстом.

4. Келли Макгонигал «Сила воли: как развить и укрепить». Эта история превращается в личный анекдот: вот уже четвертую осень я читаю книгу о силе воли. Она очень интересная, с любопытнейшими новыми взаимосвязями, с экспериментальной доказательной базой, с личным опытом, ценными лайфхаками, практическими заданиями — даже с атласной ленточкой-закладкой, в конце концов! В общем, придумать лучше невозможно. Почему же я четвертый год не могу ее дочитать?

5. Ингрид Нолль «Аптекарша». Очень странный роман, главная героиня которого вызывает неприятие с самого начала книги: это очень слабая, неумная женщина, ставшая спутницей жизни прохвоста и подонка и изо всех сил старающаяся под него подладиться. Перед нами ее довольно парадоксальная дорога к личному счастью, усеянная, кроме того, мертвецами.

6. Вольфганг Херндорф «Гуд бай, Берлин». Шальное подростковое роуд-стори: застенчивый немец-азиат, которого не замечают в школе, находит себе удивительного друга — пьющего русского старшеклашку с лихими идеями и умением угонять машины. Друг напомнил мне Бориса из «Щегла» Донны Тарт. Что ж, такой стереотип русского героя мне вполне симпатичен! По книге есть фильм — повесть действительно довольно кинематографична, так что, надеюсь, хороший; посмотрю на досуге.