Category: история

ой

послужной список-3

В 2009-м и 2013-м я публиковала посты с перечислением всех видов деятельности, которыми приходилось зарабатывать в этой жизни. Сегодня в одном неназываемом сообществе задали соответствующий вопрос, и я решила список откопать и обновить. И положить под кат, потому что перечень стал так длинен, что на нем уже можно удавиться.
Collapse )

Если вам есть чем пополнить мой список — обращайтесь )
ой

жизнь после жизни

Ходили вчера на выставку в Манеже «Жизнь после жизни». Много картин про смерть от XVIII века до наших дней. Весьма любопытно — особенно при нашем известном интересе к теме — но как по мне, все же маловато провокативного современного искусства, с ним экспозиция оказалась бы мощнее. Из того, что особенно привлекло внимание — потрясающий альбом похоронной процессии, метровый формат, десять разворотов, на которых мелко вычерчены и подписаны все-все, кто принимал участие в погребении какого-то монарха.
Я оделась на выставку соответственно теме: черное кружево, черные швы, свисающее черное вервие, — когда мы же закончили осмотр, нашла задрапированный пустой черный угол, встала туда и перестала моргать. Сначала меня, как и планировалось, нашли свои и похихикали, — а потом пришли другие посетители и стали фотографировать! Они поверили, что я экспонат! Табличка около меня, оказывается, гласила «Врата в бесконечность».
ой

анатомический театр

Питер! Снова благая весть. При Военно-медицинском музее, который напротив Витебского вокзала, открылся анатомический театр (исторически — специфическое явление культуры эпохи барокко: прилюдное и торжественное вскрытие трупов врачами в парадных костюмах). Я сходила на открытие и обещала рассказать, что там да и как.

1
Collapse )
ой

Андрей Иванович возвращается домой

Спектакль «Андрей Иванович возвращается домой», основой которого стала поэма Фаины Гринберг «Андрей Иванович не возвращается домой». Еще до начала спектакля меня цепляет неравенство названий, мерцающее «не»: так вернется или не вернется он, тот, с кем мы еще даже не знакомы?

Сначала круглолицый мальчик был.
Но он ушёл однажды, он уплыл.
На пароходе по реке уплыл.
И больше нет его совсем, а был.
Андрей Иванович не возвращается домой.

Мы познакомимся. Может, не лично. Нам расскажут об Андрее Ивановиче его мать, невеста и друг-балалаечник. Расскажут, поплачут, споют — чем еще занять время ожидания и выразить боль ожидания? А вот и он сам. Со щитом — и на щите...
В тревожном кровавом свете под иконой Ельцина-царя. Так это о чеченской войне? С льняным хоругвем Георгия-победоносца. Русская рать? За родину, за Сталина. Вторая мировая?

Уже прошла столетняя война,
и семилетняя прошла война,
и пятилетняя закончилась война;
уже прошла трёхлетняя война.
И началась ещё одна война.
Андрей Иванович не возвращается домой.

А не нужно гадать. Это все войны единым хватом. Кажется, огромному глиняному диску календаря все равно, куда крутиться — взад ли, вперед ли, он раскачивается маятником, одним махом меняя столетия — а все равно ничего не меняется. Все те же ждут, все так же плачут.

И целый день мы ждём, и целый месяц ждём.
Два года ждём, и много лет мы ждём.
И без платков —под снегом и дождём,
и без пальто — под снегом и дождём,
и без плащей — под снегом и дождём.
Всё время ждём, его всё время ждём,
И каждый день выходим на дорогу.
Где мой родной, мой золотой, любимый мой?
Все возвращаются, приходят понемногу.
Андрей Иванович не возвращается домой.

Плачут разной музыкой. Фольклорной-обрядовой. Дэвидом Боуи под гитару. Развязным рэпчиком. И снова — родным-народным задушевным похоронным многоголосием.

Сказали, есть беда, и есть нужда.
И существует смерть. И больно — ноги.
Сказали, не вернётся никогда.
Идти, идти — и умереть в дороге.
Андрей Иванович не возвращается домой.

Это спектакль-коллаж, существующий сразу во всех временах. Сперва почти бессюжетный, но само время, скачущее беспорядочно в тесном тоскующем пространстве, затаскивает зрителя туда же — во вселенское ожидание, вселикую скорбь вечной матери и вечной невесты... И самой поэтессы. Автор выведен в спектакле в герои, и необычный этот текст — простословный и бесхитростный, сшитый из напевных повторов, творится прямо на сцене под стук старой печатной машинки.

И когда уже кажется, что ничего никогда не произойдет, что вся пьеса останется атмосферным переживанием — колесо все-таки делает еще один оборот. Оборот от прошлой жизни к будущей — ведь как еще убитому вернуться?

Вода течёт,
течёт,
и прибывает.
Всё потому, что начинается весна.
И под водой скрывается сосна.
И из воды ребёнок выплывает.

Андрей Иванович возвращается домой.

И слава богу.

ой

Батарейная тюрьма

Так вот Батарейная тюрьма. Это, безусловно, событие, и, честно, самое главное событие во всем моем Таллине.
Сперва немного истории: это здание строилось в XIX веке для защиты балтийских границ, в качестве военной крепости, но в сражениях не участвовало и скоро стало казармами, а потом тюрьмой, которая профункционировала до 2002 года и только потом стала закрыта-заброшена. В 1980-м году во время Олимпийской регаты окна камер были заколочены досками, чтобы заключенные не смогли докричаться до проплывающих мимо кораблей. Многие окна так и не отколотили обратно.



Собственно, нынче от обычной заброшки ее отличает немногое: касса на входе и электричество в коридорах. В остальном же — она продолжает разлагаться изнутри, на стенах яркой плесенью прорастают многочисленные (некоторые весьма искусные) граффити, на некоторых площадках появляются инсталляции из найденных здесь же предметов, но все это лишь немного снижает тревожность чувств — ведь самая красивая ироничная или пацифистская картинка никогда не станет спасением.
Заброшенная тюрьма — парник для выращивания тревоги. Бесконечные коридоры с множеством дверей: распахнутых, ведущих в камеры, в складские комнаты и пункты охраны; запертых, за которыми таится черт знает что; хлопающих под порывами ветра. Тюрьма стоит на самом берегу, в день, когда я бродила по ней, на море был шторм, и он проникал в здание сквозь зарешеченные окна без стекла, заставлял все скрипеть, грохотать, шуршать газетами, звенеть сбрасываемыми с подоконника осколками.

Collapse )
ой

Ангелы революции

А на Ангелов революции мы все-таки сходили. Причем мне пришлось идти в зомбическом гриме, иначе не складывалась хеллоуинская логистика, дальше у меня была роль в большом зомбишествии на Думской, и я едва успела все совместить — и потому, в отличие от моего спутника, мне не выдали контрамарку на входе — ай, сказала администратор, в таком виде я и так вас запомню! Было немного неловко сидеть в первом ряду в мертвецкой маске, но стоило свету в зале погаснуть, как началось такое великолепное, что я напрочь забыла о своей сомнительной красоте, не погрузившись даже, а с первого же кадра рухнув в повествование. "Енотики, енотики! Щекастенькие ироды! Позовите белочку! — Она мать хоронит". Это эмиссары советской власти ставят утренник в ненецком детском саду. 1934 год. Полина Революция получает задание от эксцентричного комиссара отправиться в Казым на озере Нумто, чтобы вести в тундре советскую пропаганду среди хантов и ненцев, не желающих принимать новый жизненный устав и променять своих богов на коммунистическую веру, и жизнь сталкивает в одном селе супрематистов и шаманов.
Строго говоря, наверно, как раз повествованием называть фильм будет не совсем правильно. Сюжетная составляющая, несмотря на то, что фильм основан на реальных событиях, явно стоит не на первом плане, фильм не тянет одну долгую нить рассказа, а предъявляет множество событийных срезов. Это книжка сказок, это набор движущихся открыток, необычайно зрелищных, и сюжеты становятся особенно пугающи и вместе с тем забавны в этой революционной авангардистской эстетике.
Девочка, стреляющая по ангелочкам на торте, летающие собаки с глиняными крышыками, открытие памятника Иуде как первому богоборцу, и повешение натурщика на этом памятнике, воздушный шар Наркомнеба из песцовых шкурок, пропаганда кремации и звездных гробах, демонстрация оленеводам супрематической выставки. Черный квадрат на белом фоне, белый квадрат на черном, черный треугольник — "О, на твой чум похоже!" — комиссар переворачивает треугольник острием вниз — "О, а так на твою жену похоже!".
Каждая картинка привлекает и захватывает дух и чувства, и, опять же, тем страшнее оказывается жестокая развязка. И она полностью оправдывает мнимую комедийность предшествующего сюжета… В целом же — это лучшее, что я видела за этот, да, пожалуй, и за предыдущий год, и вот что я точно буду смотреть и пересматривать, потому что в каждой из этих "открыток", думаю, найдется что еще найти и испытать.
юкка

(no subject)

Мне вчера доверили разрушить и сжечь целый дом! Помните, была в детстве книжка Джанни Родари «Планета новогодних елок», и в ней был дом, построенный специально для того, чтобы дети, у которых чешутся руки разбить стекло, сломать все вокруг, выкрасить и выбросить, могли вволю оторваться? Спустя двадцать с лишним лет мечта сбылась, нам выдали небольшой домик из досок, досочек, фанерок, щитов, картона, газеты «Правда» за 1974 год, жести стекла, говна и веток и попросили сровнять его с землей!
Жаль только, не успели за день — но за два бы сдюжили. Я еще и ночью порывалась вскочить и продолжить!
Фомка теперь мой любимый инструмент.
А вам — хотелось бы практики полезного дестроя?
юкка

Битва за знамя Победы

А в нашем дворе в семь утра прошло театрализованное представление «Битва за знамя Победы».
Просыпаюсь от криков, высовываюсь, сонная, но любопытная, в окно и вижу там молодого человека, у которого круг лица и обе руки по локоть вымазаны ярко-красным. Не испугалась — уж очень я люблю красный цвет, задумалась, кровавую Победу он таким образом косплеит, или, наоборот, фашистских захватчиков. Открыла окно, чтобы прислушаться к сути разговоров.
Оказалось, компания из соседнего подъезда (того же, где Дементор живет, но вроде его среди них не было — хотя кто его знает, у нам с Падре распознавание лиц одно на двоих выдали: он феноменально запоминает всех, с кем когда-либо виделся, а для меня все люди примерно одно и то же) решила на рассвете снять с нашего дома флаги, вывешенные к празднику. Мимо проходила еще пара не менее прекрасных людей (я не иронизирую, и те, и другие были красивы, глазасты и красноречивы) и стала расхитителей государственной символики бить по носу — те, с флагами, скрылись было в нашем дворе, но были настигнуты и вызваны на патриотическую беседу.
— Да как вы смеете раздевать собственный дом, украшенный к празднику? — гневно вопрошали освободители.
— Но мы хотим нести это знамя на параде! — оправдывались те.
— Это не значит, что вы можете просто взять и снять его с дома!
Те расстроились, закапали пол-двора кровью и флаги вернули. Унося их, чтобы воткнуть в законный флагшток, главный освободитель знамени решил напоследок ткнуть окровавленного мордочкой в моральную его нечистоту:
— Мой дед погиб, защищая Ленинград, — рассказал кратко, но емко блокадную историю героического дедушки и скрылся в арке.
Захватчик всхлипнул.
— А мой — прошел всю войну, освобождал Прибалтику и дошел до самого Берлина!..
Он продолжил рассказывать о дедовом военном пути, хотя все уже разошлись. Ходил и ходил кругами по двору, называя город за городом, будто заново вышагивая этот трудный маршрут. Только круге на пятом его обняли и увели домой друзья.
ой

(no subject)

Поспорили с Сашей: она уверяла, что я была на одном трансовом фесте, что она видела меня на фотках оттуда, что я даже отмечена на них вконтактике, что у меня там актуальные еще пару недель назад светлые кудри и общие знакомые рядом со мною...
Мне название этого мероприятия было совершенно незнакомо, и я настаивала на отсутствии в моей биографии этого эпизода. Поспорили на пирожок. Саша отправилась искать фотографии, чтобы подтвердить свою правоту.
Возвращается растерянная:
— Пересмотрела фото. Там только твой коллаж. Удивительно! Я ясно помню этот снимок, ты там сидишь и улыбаешься, смотрю потом — да, это он же, только вместо тебя дерево и коллаж на нем.
Кроме шуток, Саша приняла за меня мою работу.