Tags: книжки

ой

книжки. январь



1. Жаклин Уилсон «Разрисованная мама». Книга о том, каково быть дочерью хиппи. Свободная, творческая, раскрепощенная мать — ненадежная, взбалмошная, плохо приспособленная к жизни. Двум ее дочкам приходится рассчитывать только на себя — такую маму можно любить, но на нее нельзя положиться. Прочла за полночи в плацкарте, как проглотила. Очень впечатались образы финала.

2. Наум Ним «Юби». Книга, очень рекомендованная Дмитрием Быковым. Она чем-то похожа на его недавний «Июнь». Части книги рассказаны разными людьми, и все они с разных сторон описывают всего один день — 28 мая 1986 года, день приземления немецкого летчика Матиаса Руста на Васильевском спуске у Кремля, — день этот кажется огромным, почти бесконечным, день перемалывает людей в мясорубке, подростки-инвалиды, преподаватель-диссидент, стукач-гэбист, и все с говорящими именами — Недоделок, Недомерок, Недобиток, Недоумок, — все стоят на пороге новых времен, но жить продолжают по жестоким правилам времени прошедшего.

3. Марина и Сергей Дяченко «Долина Совести». Отличный замысел и увлекательнейшая реализация. Это история человека, который вызывает мощную зависимость у других людей. Пока они вместе — учатся, живут, работают, — все происходит как обычно. Но стоит ему покинуть их на время — и привыкшие к нему обречены на серьезную ломку, которую не всегда удается пережить. Совесть подсказывает ему — не привязывай, беги, всё время беги, пока не успел навредить. Но это не так просто.

4. Марина и Сергей Дяченко «Ритуал». И еще одна история Дяченок, уже больше похожая на сказку. Про дракона, похитившего принцессу. Недобровольно похитившего — так ему предписано законом предков. Никому не нужную принцессу — которую никто не стремится спасать. Оба они потеряны, оба близки к отчаянию, оба скованы рамками чужих ритуалов. Сказка выйдет невеселой.

5. «Православный календарь-2015. Притчи». В январе я жила в монастыре, эта книга лежала в моей келье на подоконнике. Христианские притчи — это оказалось очень круто. Дзен-буддистские я недолюбливаю, в них вечно все завязано на абсурд — а в этих емкая образность не сильно удаляется от человеческой логики. А совет, который мне дала эта книга, раскрытая наугад, — «Надо зажечь беду вокруг себя». Надо так надо, зажечь я всегда готова.

6. Дмитрий Быков «Орфография». После множественных рекомендаций я решилась взяться за «Орфографию» второй раз — ее называют одной из лучших книг Быкова, и я люблю Быкова, но у меня почему-то не получилось в прошлый раз ей увлечься, бросила в начале. В этот раз продвинулась дальше, дочитав до половины. И снова аут, не идет. Не понимаю, в чем загвоздка. Прекрасный язык, интересные времена, сложные персонажи — и все-таки в этот художественный мир мне не проникнуть.

7. Джаннет Уоллс «Дикие лошади». Это приквел «Замка из стекла». В «Замке из стекла», как и в первой книге этого отчета, дети выживают в дисфункциональной семье, где родители слишком свободны, чтобы быть хорошими родителями. А «Дикие лошади» — история предыдущего поколения этой семьи. Настоящая, биографическая. Джаннет Уоллс рассказывает здесь о судьбе своей бабушки, женщины сильной, своенравной, упорной и талантливой, которая родилась и жила на ранчо и пережила самые суровые времена.

8. Софья Багдасарова «Омерзительное искусство». Эта книга жж-юзера shakko-kitsune — нечто крайне своеобразное. Здесь она рассказывает древние мифы, опираясь на произведения классического искусства и классифицируя происходящие истории по видам специфических пороков, присущих богам — поедание младенцев, переодевание в женскую одежду, инцест. При этом рассказывает, щедро рассыпая по мифу реалии нашего времени — Геракл там может звонить отцу по мобилке и объяснять, что не пойдет в таком виде на дискач. Это сперва вызывает отторжение — перебор все-таки очень сильный, при том что сама игра в примитивизацию сложного и опускание возвышенного мне совершенно не претит — в ней интереснее быть участником, чем зрителем. Впрочем, когда первичное возмущение спадает и к стилю удается привыкнуть, интерес таки вспыхивает — но до конца книги не держится, стихает.

9. Игорь Маранин и Оксана Аболина «Подмастерье». Довольно бесхитростная постапокалиптика. Нам показан мир через много лет после катастрофы — есть города под куполом, где четкая система баллов, идеальное государство, вот это все, есть деревни за куполом — натуральное хозяйство, мутанты, опасности и божья вера. Мораль проста, как валенок и, думаю, ее глупо озвучивать даже после двух строк аннотации — а уж целую книгу ради этого читать и вовсе ни к чему.

10. Георгий Данелия «Кот ушел, а улыбка осталась». Это третья книга прекрасного советского режиссера Гии Данелии, до ее прочтения я успела полюбить первые две — «Безбилетный пассажир» и «Тостуемый пьет до дна». Данелия вспоминает здесь истории создания фильмов «Паспорт», «Настя», «Орел и решка», «Фортуна»: веселые байки и яркие кадры творческого быта, забавные приключения и перипетии профессии; читать очень здорово.
ой

книжки. декабрь и вообще итоги 2018-го



Я в декабре поставила своеобразный читательский рекорд — прочла всего две книжки. Много праздновала, болела, работала, путешествовала, слушала много музыки... Зато эти две были — отличные две.

1. Владимир Медведев. «Заххок». Эта история проиходит в Таджикистане 90-х годов. У живущей там русской женщины погибает муж-таджик, и она с двумя детьми, мальчиком и девочкой, вынуждена ехать в горное селение, чтобы жить у другой его жены. Гражданская война, выбирать не приходится, хорошо не будет никому: жесткие горные нравы, конфликт на конфликте. Здесь хватает диких людей, не склонных рассуждать, но всегда готовых схватить оружие, есть люди — воплощения зла, есть сельские дурачки. Эта горькая история рассказана разными голосами, в каждой главе рассказчик сменяется (и всегда так здорово, когда слово дают именно тому дурачку, наивному и добродушному: кто еще расскажет здесь столько сказок!). Это прекрасная стилистическая работа автора — и не менее прекрасная работа чтеца (мне досталась аудиоверсия книги), который так тонко переключается между характерами героев, особенностями их мышления, что даже находясь в женской или девичьей роли, он не вызывает у слушателя никаких противоречий восприятия, только полное погружение.

2. Алексей Иванов. «Ёбург». Смешно, конечно, называть книгу лучшей книгой месяца, когда выбирать приходится всего из двух — и тем не менее она реально оказалась для меня чем-то гораздо большим, чем просто хорошая литература. Я увидела ее продающейся в аэропорту сразу по прилете в Екатеринбург, где никогда не бывала прежде. Я раскрыла эту книгу — а книга в ответ начала раскрывать мне город. Это (преимущественно, потому что к некоторым сюжетам автору приходится все-таки прокладывать рельсы из многовекового прошлого) история Ёбурга лихих девяностых, города удивительных — и лихих под стать эпохе — людей, дел и начинаний. Описана эта история многогранно, вперемежку в ней — бандиты, становящиеся политиками, художники, остающиеся художниками, экспериментаторы и активисты всех мастей, — и рассказана она настолько захватывающе, что даже человеку максимально далекому от политики не пришлось пролистнуть ни единой страницы. И в дни моего путешествия по Екатеринбургу не было мне спутника лучше этой книги: я открывала ее в любую свободную минуту — паузы в делах, переезда в трамвае — и происходящее на страницах немедленно начинало воплощаться за окном того же трамвая, и наоборот, стоило мне выйти с выставки местного художника, как следующая же глава дорассказывала мне его историю полнее и веселей любого экскурсовода. В общем, смело советую ее всем, кто едет в Ёбург, живет в Ёбурге — или просто желает увидеть идеальный, по моему мнению, рассказ о городе. Ах, был бы в каждом российском городе свой Иванов!..

А вот что касается итогов 2018-го читательского года. Всего книг прочитано — 108, в среднем по 9 в месяц. Затея про цветные обложки оказалась определенно удачной — во-первых, стало в двенадцать раз проще ориентироваться в своей библиотечке, во-вторых, книжные отчеты теперь доставляют мне (и, наверно, кому-то еще) дополнительное визуальное удовольствие — любо-дорого глядеть! Так что я решила продолжать пользоваться этим принципом и дальше, пусть меня кое-кто за него и дразнит.

Этот проект принес и еще один разноцветный плод, спасибо за него fridka! Весь год она подводила под моими ежемесячными отчетами черту, пытаясь найти общее в наборе каждого цвета — а я собирала эти ее комментарии.

«Красные — либо об узком изолированном круге людей, либо сборник (рассказов, животных и так далее).
Оранжевые — пристальное разглядывание странного человека. Ну или нескольких.
Если берешь книгу в желтой обложке — велика вероятность, что в ней будет про Среднюю Азию или про бедняков.
Зеленые — о болезнях (в том числе, душевных и алкоголизме) и странных семьях.
Бирюзовые — про семью с надрывом.
Голубые — про болезнь и ограничения в пространстве.
Синие — про профессии и про сложные отношения.
Фиолетовые — поучения от людей со смещенной точкой зрения.
Коричневые — про дисфункциональные семьи и место личности в литературе.
Серые — книги про психику людей в экстремальном окружении.
Белые — истории людей (и бота), находящихся в зависимости от других людей.
Черные — о том, что может натворить харизматичная личность».

Понятно, что эта забава не претендует на объективность — все-таки первичная выборка книжек далека от случайной, — зато никогда у меня еще не было такого внятного перечня моих литературных предпочтений.
Теперь, если вы знаете хорошую книжку, вписывающуюся в эти рамки, — вы теперь точно знаете, кому ее посоветовать!
ой

книжки. ноябрь



1. Евгения Некрасова. «Калечина-Малечина». Книжка очень новая (только вышла) и очень хорошая. Как если бы Карлсон прилетел к Малышу не ради забавы, а потому что у Малыша в его детской жизни случился суицидальный крах. Чтобы выравнять ситуацию, Кате и кикиморе потребуются жестокие меры. Я очень люблю жанр недобрых сказок. Эта книга мне и «Убежище 3/9» Старобинец напомнила, и «Агата возвращается домой» Горалик. Но даже при жанровом сходстве она отнюдь не вторична; другое достоинство Некрасовой — своеобразная речь, предложения, немного вывернутые на левую сторону, — это приятно, крутить новые образы, а не принимать все прямо и привычно.

2. Вероника Севостьянова. «Про меня и Свету. Дневник онкологического больного». Тут и по названию все ясно: это действительно дневник, молодой женщины-журналиста, заболевшей раком молочной железы. (А Света — пациентка с тем же диагнозом, с которой они познакомились в очереди к онкологу.) Здесь нет особенных литературных достоинств, но достаточно информативности — например, я впервые узнала о специфике назначения и проведения химиотерапии, — откровенности и положительного, делового настроя без отчаяния.

3. Эрик-Эмманюэль Шмитт. «Дети Ноя». Главные герои книги — еврейский мальчик и католический священник, спасший его от нацистов, поселив — его и дюжину других еврейских детей — в христианском приюте. Самое необычное — что при этом он не желал, чтобы дети приняли его веру, сохраняя им не только жизнь, но и традиции. Как Ной, спасавший не просто зверей, но их видовое разнообразие. Остальные их приключения вполне естественны для литературы на эту тему, но вот мотивация свежа!

4. Кэтрин Азаро. «Паутина игры». Это фантастическая повесть, начитанная в рамках проекта «Модель для сборки», — отлично начитанная под музыку транс; я много лет не слушала «МДС», предпочитая обычные аудиокниги, но здесь очень хорошо втянулась. Это история про мир, где все — прошлое и будущее, история и политика — решаются мистической игрой, где каждый новый символический объект (кубик, шарик, шестиугольник) на поле меняет расклад сил и ситуаций, — а игроки закрыты от внешних новостей, чтобы ничто не меняло контекста. Один из них — ученый с Земли — недобровольно.

5. Пилип Липень. «Параметрическая локализация Абсолюта». Оч-чень странный и совершенно прекрасный белорусский писатель; он так в своих затеях легок и лих, возвышен и циничен! До этого зачитывалась «Историей Роланда»; теперь вот «Параметрическая локализация» стала главной книгой месяца. Про девочку, в которую вселился бог. Не просто бог, а Абсолют. Теперь девочка в каждой главе подходит к новому человеку и спрашивает, чего бы тот хотел для полного счастья, — и тут же выполняет, не западло! Одна большая особенность, чем девочка-Абсолют отличается от золотой рыбки, — желания сбываются с этого момента и далее, а во все стороны, в прошлое и будущее сразу. То есть делают не только чтобы стало, а чтобы всё уже всегда так и было! Да и люди, знаете, такие всё разные. Чего захочет некрасивая девочка, это еще дело нехитрое. Но чего попросит сумасшедший сантехник? Скучающий школьник? Сексуальный маньяк? С каждой страницей реальность приобретает все более трэшовые черты, И ТАК БЫЛО ТЕПЕРЬ ВСЕГДА.

6. Даниэль Канеман. «Думай медленно… Решай быстро». Это книга профессора Принстонского университета, получившего Нобелевку за свои исследования в области формирования суждений и принятия решений людьми, которые готовы были бы покляться в своей объективности! — но на каждое такое решение влияет тьма факторов, от сытости респондента до его усталости, от вопросов, которые ему задали перед основным, от совершенно незаметных образов, которыми было наполнено пространство, в котором ему был задан вопрос. Люди, написавшие только что пару предложений о флоридских пенсионерских курортах, переходят в другое помещение медленнее, чем те, что писали о белках в Центральном парке. Судьи не подписывают разрешений на УДО перед обеденным перерывом. Люди, которых попросили вспомнить три примера своей раздражительности, считают себя более раздражительными, чем те, кого попросили вспомнить десять примеров. Почему и как все это происходит — Канеман объясняет очень внятно, сводя человеческую необъективность даже не к эмоциональным искажениям, а к систематическим ошибкам механизмов сознания.

7. Ольга Громова. «Сахарный ребенок». Говорят, дети лучше запоминают хорошее. Эта девочка — точно. Она попала в лагеря (с матерью, отца забрали еще раньше) шестилетним ребенком, ей сломали челюсть прикладом, потом отправили в киргизскую ссылку — голод, тиф, неурожаи... И все-таки обо всем этом она — уже пожилым человеком — вспоминает с такой доброй интонацией, что ее история становится историей о хороших людях, о лучшей на свете маме, о большой удаче и огромной человеческой теплоте.

8. Александр Введенский. «Собрание сочинений. Том II». Я Хармса много читала, а Введенского — мало. Потом нашла книжку Введенского под заброшенным домом на Введенской улице. И сначала мне казалось, что так они похожи — хоть тест сочиняй, отличит ли кто-нибудь строки одного от строк другого. А потом захлестнуло такой невероятной, от всего оторванной небесной его свободой, что теперь, мерещится, Хармс со старухами всё падает в сторону мостовой, а Введенский наискосок и вверх летает снаружи всех измерений.
ой

книжки. октябрь

окт18

1. Тамара Черемнова. «Трава, пробившая асфальт». Девочка Тамара, родившаяся с ДЦП, до пяти лет жила с семьей в деревне, не особенно задумываясь о своих нарушениях — пусть при помощи ходунков, но больше ничем не ограниченная, она осваивала пространство дома и двора совсем как обычный ребенок. Но без лечения ее ограниченность движений прогрессировала, а в шесть лет родители сдали ее в интернат — и та оказалась прикована к постели казенного учреждения больше чем на 50 лет... К полностью сохранным интеллектом — и при этом с перекрывающим все пути диагнозом «олигофрения» в медицинской карте, тонко чувствующая, ищущая справедливости — но нуждающаяся в постоянной помощи даже для совершения простейших действий, Тамара описывает все эти годы — своего детства, юности, взросления, становления как писателя, как постоянную мучительную, унизительную борьбу, в которой все же были и хорошие моменты, а главное — прогресс и победа.

2. Александр Крыласов. «Дневник нарколога». Еще один врач взялся за перо; пока он записывает любопытные случаи из практики, это вполне интересно и читабельно, когда решает отдалиться от реальности в область художественной прозы — теряет все достоинства. Увы, баек в книге едва ли больше четверти; остальное я пыталась, но не осилила.

3. Сергей Яров. «Блокадная этика». Очень большой и очень серьезный труд, исследование того, как менялась психология и психика ленинградцев в смертные годы блокады — как стирались одни черты личности и заострялись иные, как становилось обыденной нормой то, что еще позавчера вызывало ужас, как менялись отношения между людьми (например, такой момент, что из-за слабости, ограниченности передвижения соседи по лестничной клетке обретали большую значимость, чем друзья из других районов, слово «близкий» возвращало себе буквальность, — и таких неочевидных взаимосвязей в книге найдено очень много). Эта книга очень похожа на «Психолога в концлагере» Виктора Франкла — по тяжести условий, в которых люди пытались выжить, и по построению самого исследования: главы последовательно посвящены разным аспектам человеческой психологии — ресурсам, работе, взаимовыручке; разнит эти произведения лишь то, что Франкл пишет о том, что видел и переживал сам, а Яров основывается на множестве свидетельств очевидцев, сохранившихся в блокадных документах — дневниках и письмах, поэтому его книга говорит множеством голосов.

4. «Ниткой, иголкой, булавкой, прищепкой». Катя Гуцал — девочка-музыкант, писавшая песни; некоторые мои приятели с ней дружили, я же — не успела познакомиться: в 2003-м году Катя погибла в Питере в день своего 19-летия, выпав из окна, и так и не стало ясно до конца, было ли это внезапным шагом или несчастным случаем. В этой книге, задуманной и собранной Сергеем Тихоновым, Катю вспоминают самые разные люди — близкие друзья, родные, случайные знакомые и иногда даже незнакомые — те, кто как и я, знает ее только по песням. Очень крутым ходом мне кажется сохранение за этими высказываниями безымянности, анонимности: один голос просто сменяет другой, личность говорящего не называется (хотя иногда и считывается по контексту). В этом определенно что-то есть — когда не знаешь, кто говорит, лучше слышишь, о ком он говорит.

5. Александра Маринина. «Горький квест». Том 1. Александра Маринина, автор десятков детективных романов, решилась вписаться в современность и сменить жанр на что-нибудь поактуальней. Идея похвальная, привлекающая внимание, в чем-то, пожалуй, ироничная: бандитский детектив как символ лихих 90-х и квест как модная форма досуга 2010-х — это же по сути одно и то же развлечение, одно и то же удовольствие разгадывать чужие загадки! В общем, зачин был прелюбопытнейший. Миллионер-американец с русскими корнями собирает фокус-группу из современной молодежи с тем, чтобы поместить их на некоторый срок в 70-е годы. Нет, нет, без машины времени — с актерами, играющими роли строгих родителей, советских буфетчиц и хамоватых продавцов, в специально оборудованном под это дело жилом доме в российской провинции, и, конечно, со сданными в сейф ноутбуками и смартфонами. В первой книге мы знакомимся с некоторым количеством молодых людей и девушек, проходящих отбор для участия в этом квесте.

6. Александра Маринина. «Горький квест». Том 2. Начальная стадия отбора —интервью, второй этап — пробный выезд на три дня. Дело становится все интереснее; то, что удается автору лучше всего — описание того, как строится условная ретро-реальность, игра на контрастах — вот, мол, сейчас у тебя мягкая рубашка по размеру, а в 70-е была бы жесткая и из гадкой ткани, а в кафе надо было стоять в очереди, а общественных туалетов не было, а пиво было только двух плохих сортов, и так далее, и тому подобное. Это и правда не раз рождает ощущение восторга «как же мы сейчас хорошо живем-то!»; ну, и в целом любопытно, потому что из кучи этих деталек и впрямь на глазах собирается этакий конструктор гнета эпохи. Но постоянно раздражают герои — будто бы тоже собранные из какого-то недоконструктора, уж очень однобоки и демонстративны, каждый — базовой характеристикой наружу.

7. Александра Маринина. «Горький квест». Том 3. И, наконец, главная идея квеста — эти самые молодые люди, прижившиеся в ограниченных условиях искусственно созданного времени, начинают разбирать разные произведения Горького, сличать их с дневником родственника миллионера и разгадывать загадку его смерти. Тут игры со временем заканчиваются и все-таки превращаются в детективную историю, построенную на некотором количестве сомнительных допущений, паре появлений бога из машины и внезапно слитом финале, который столь невнятен, что бросает тень и на предыдущие тома, делая всю затею нелепой и неудавшейся. Увы.

8. Анна Клепикова. «Наверно я дурак». К счастью, Горьким-квестом мое октябрьское чтение не окончилось. Эта книга стоила того, чтобы предпринять усилия по ее добыванию. «Наверно я дурак» — это включенное антропологическое исследование, отчет о работе «в поле»: полем при этом стали психоневрологический детский дом-интернат, где Анна стала волонтером в первой части книги, а затем ПНИ для взрослых — во второй части. Несмотря на то, что это полноценное исследование, текст написан отнюдь не в сухом научном стиле — это живые и очень личные истории людей, с которыми Анне пришлось иметь дело во время этой работы. Воспитанники и подопечные с их физическими, психологическими и личностными особенностями, и у каждого своя история, и к каждому нужно найти подход; это коллеги-волонтеры, их принципы, мотивация, причины, по которым они пришли в волонтерство; это работающие в учреждениях нянечки, и с которыми тоже все очень непросто; и это врачи. Каждая глава — портрет нового человека, описание нового аспекта взаимодействия; и вместе с тем — это новые выводы, рассуждения, объяснения. И чувства, много чувств. И всё вместе — очень большая и цельная картина мира, в который мало кому из нас приходилось заглядывать, и куда может быть страшно и сложно заглянуть.
ой

книжки. июль



1. Дина Рубина. «Бабий ветер». Парашютный спорт, шаровое воздухоплавание, старческий педикюр и эпиляция промежности: вы узнаете об этом значительно больше, чем хотели. Из этих вроде бы не пересекающихся тем Рубина строит очень цельный и живой художественный текст, правдоподобный настолько, что едва ли не треть книги я сомневалась, уж не автобиографический ли он — ну а вдруг я чего-то не знаю о жизни автора? Это роман в письмах, которые будто бы пишет эмигрантка-косметолог, увлекавшаяся в молодости воздухоплаванием, подруге-писательнице, разворачивая в них всю свою жизнь: детство в парикмахерской среди трогательной и сердитой еврейской родни, полеты, свою любовь и свою страшную потерю — и, наконец, работу из тех, что требует от человека почти полностью забыть о брезгливости. Брезгливость физическую героиня, ксенофоб старой формации, парадоксальным образом замещает морализаторским отвращением к тем, кого так мало было в Советском Союзе ее детства и так много в Нью-Йорке наших дней — геям, транссексуалам, инаковыглядящим, — и с неприятной гордостью пишет о том, как ей удается их «лечить». Но даже если героиня нехороша, книга при этом — отличная.

2. Герман Кох. «Летний домик с бассейном». Кох — певец записных мудаков. После его «Ужина» меня уже не удивить тем, что герои один за другим оказываются непорядочными людьми и бесчувственными негодяями, один другого хуже, вопрос только в том, кто все-таки сможет обойти остальных в чудовищности поступков, кто тоньше и грамотней выстроит интригу. Две семьи с детьми вместе на отдыхе, вожделение, насилие, месть. У докторов есть свои инструменты для мести.

3. Макс Фрай. «Жалобная книга». Захотелось перечитать книгу, которую любила в юности, — оказалось, что удовольствие она доставляет сравнимое с тем, что раньше. Мистический реализм, история о накхах — своего рода вампирах, которые не пьют кровь, но могут проживать чужие судьбы: их жертва (впрочем, они старательно избегают этого термина) не погибает, просто утрачивает некоторую яркость переживаний — а ведь некоторым страдальцам, склонным к заламыванию рук, это может быть только на пользу? Накхи охотятся не на всех подряд, а только на тех, кто жалуется на судьбу, начал ныть — сам виноват. Очень здорово проживать эти жизни с ними, мне кажется, это и моя какая-то мечта — заглядывать в чужие переживания (по крайней мере, среди других суперспособностей я бы наверняка выбрала такую). А кроме этого, это очень особенная история о любви.

4. Милан Кундера. «Невыносимая легкость бытия». Кундера, конечно, великий писатель и без моего мнения, но раз уж взялась за читательский дневник, напишу о том, как его читала я — абсолютно взахлеб, с вот этим "решил почитать перед сном, встретил рассвет". Это ведь тоже про любовь, про вполне обычных людей с их обычными сложными чувствами — связавшие свои жизни исследователь-коллекционер женщин и его смиренная молодая жена, которой его похождения причиняют душевную боль, но она старается быть выше ревности, — и тем не менее они выписаны так многослойно и объемно, что дух захватывает от виражей, которые можно заложить внутри одной человеческой души и плоти, и во всем появляется множество, множество смыслов. Да и сама концепция невыносимой легкости бытия откликается во мне, как никакая другая.

5. Сергей Кузнецов. «Учитель Дымов». Семейная сага о жизни нескольких поколений учителей — очень разных. «Красиво получается. Это как будто вы в семье разыгрываете всю историю. Прабабушка — просветитель, наследник XIX века. Дед — человек того времени, когда наука была главной силой, спасением и соблазном. Твой отец — образцовый шестидесятник, русский нью-эйдж, все такое. А ты — воплощение России сегодня». Читается легко и, в общем, интересно, как любая живая семейная история, но чего-то особенного мне испытать при чтении не удалось.

6. Поль Фурнель. «Читалка». Производственный роман из жизни французских книгоиздателей в век, когда на смену бумажной литературе приходит электронная. Довольно ироничный, местами весьма любопытно раскрывающий издательскую кухню, вопросы и проблемы, возникающие перед выпускающими редакторами — но даже профессиональное родство не помогло мне счесть эту книгу стоящей.

7. Селеста Инг. «Всё, чего я не сказала». Подростковая драма про то, как губительна бывает родительская любовь, как тягостен груз чужих надежд. Читатель еще на первых страницах находит девочку на дне озера — дожидается, пока ее тело найдут ее родственники, а затем вместе с ними пытается понять причины ее смерти. Довольно грустно и довольно очевидно, что виной тому все — и никто.

8. Аркадий и Борис Стругацкие. «Хромая судьба». Сюжет «Гаких лебедей» тоже, наверное, не нуждается в пересказе — аномально дождливый город, лепрозорий с умниками-мокрецами. Научи детей думать иначе — чище, честней и разумнее — и они покинут родителей, скованных старыми идеями, злобой, унынием и пьянством, и, может быть, построят новый мир, не руша старый. Роман внутри романа — и все это оказывается текстом Синей папки, сокровенного произведения писателя Феликса Сорокина, которое тот бережет неизданным и боится предъявить его машине, вычисляющей потенциал любого текста. Все в целом — мрачно и уже не так обнадеживающе, как в «Полудне». Б. Стругацкий: «Нам хотелось написать человека талантливого, но безнадежно задавленного жизненными обстоятельствами, его основательно и навсегда взял за глотку "век-волкодав"».

9. Мишель Уэльбек. «Возможность острова». Футуристическая история, ведущаяся сразу из двух временных точек — нашего времени, где популярный сатирик добивается заслуженной славы едкими злыми скетчами, любит двух женщин и заслуживает особое место в секте, — и тысячей лет позже, когда его 25-й по счету клон, запертый в изолированном раю, оставляет комментарий к автобиографии первой своей версии. Так неолюди передают опыт — первоначальным исповедальным текстом человека-исходника и комментариями к нему, оставленными каждой из версий. Бессмертие — есть, анализ идет, чувств — нет, или нет почти. Но, кажется, были. В первую очередь это книга о старении: женском, мужском, — и фантазия на тему того, как бы его отменить.
ой

книжки. июнь



1. Гузель Яхина. «Дети мои». Мой месяц начался с очень хорошей книги, полной ненавистных мне молчания и холода, но сложенных при этом в историю так, что даже ими удалось очароваться. Половжская немецкая колония Гнаденталь, и в ней — Якоб Бах, учитель, чья слишком подвижная психика заставляет его плясать нагим под грозой, лишает его человеческого общества и речи... В какой-то момент его судьба повторяет судьбу юродивого Арсения из «Лавра» — вот только у безголосого Якоба остается на руках девочка-младенец — тоже до поры обреченная на бессловесность, потому что некому научить ее человеческому языку; только взглядам, жестам, тонкой настройке с отцом друг на друга. Это история молчаливого старика и его дочери, и история немцев Гнаденталя в их фольклоре, сказках и обычаях, и история Поволжья, куда пришла революция, переделав людей и переписав все сказки.

2. Пол Каланити. «Когда дыхание растворяется в воздухе». Книга нейрохирурга, у которого обнаружили рак легких, и сразу в 4-й стадии. Подзаголовок книги — «Иногда судьбе все равно, что ты врач», как будто бы, выбирая жизненную стезю, он рассчитывал никогда не оказаться в роли пациента. Смена хирургического костюма на больничный халат дается ему нелегко, но и учит многому — доверию и отпусканию, жизни с неизвестностью. «Знать бы, что мне осталось пять лет, я бы продолжил оперировать; если год — взялся бы за книгу; если несколько месяцев — бросил бы все и провел это время с семьей» — но онкологи не дают ему даже приблизительных прогнозов, и приходится действовать наугад, по мере убывающих сил. Стадии принятия он проходит задом наперед — от смирения к депрессии, от торга — к гневу... Книгу он дописать не успел.

3. Яна Вагнер. «Кто не спрятался». Очень ценю Яну Вагнер после «Вонгозера», и ее новый роман тоже оказался крайне хорош, хотя и малоприятен. Как неприятно может быть рассматривать человеческую кожу в сильном приближении — все эти поры, волоски, шелушки — так и ее персонажи и отношения между ними раскрываются, препарируются очень откровенно, реалистично, и все это слишком, слишком человеческое. И хотя никто из этой тусовочки, оказавшейся в усадьбе в снежных горах отрезанными от связи, электричества и возможности покинуть территорию, не был бы близок мне в жизни, — читая книгу, с ними сближаешься поневоле, вне зависимости от своих симпатий. По форме это очень классический герметичный детектив (десять человек, один убит, один убийца), по содержанию — гораздо дальше.

4. Егор Небо. «Маяки». Книга моего белорусского знакомого, или, впрочем, еще не знакомого, но, по крайней мере, его жж — один из немногих оставшихся действительно живыми журналов; это фантастический роман, действие которого происходит... ну, скажем так, в разные годы и с разными людьми, связанных одной душой, одной красной ниткой реинкарнаций. Концепция Маяков, придуманная неким малоизвестным писателем Стецким (как две кружки воды похожим на самого Егора), связана как раз с этим переселением душ, с возможностью найти себя в следующей эпохе, и она может быть маловнятна, спорна, нереальна — но кроме того, совершенно осязаемо опасна, и охота за ней продлится из жизни в жизнь. Будет очень привычно и житейски, будет странно, будет тревожно, криминально и лихо, а к финалу особенно мощно и страшно — и некоторые образы теперь не выходят у меня из головы. И это не полный финал; мне пока достались две части; как я понимаю, будет еще.

5. Халед Хоссейни. «Бегущий за ветром». Это начинается как светлая история афганских детей, гоняющих с воздушными змеями, но даже в детской главе оказывается рассказом о страшной динамике предательства — когда стыд выращивает в трусе жестокость. В итоге с читателем остается только один из мальчишек — и его дальнейшую судьбу читатель сможет отследить на много лет вперед, но не забывая за ним зла — как не забывает и он сам. Война в Афганистане и эмиграция в Америку (тяжелейший, рискованный путь в бетономешалке), работа там — и возвращение в новый Афганистан Талибана. И искупление, неизбежное искупление.

6. Виктор Франкл. «Сказать жизни да! Психолог в концлагере». Виктор Франкл — австрийский психиатр, который провел в нацистских концентрационных лагерях Освенцим и Дахау время с 1942 по 1945 годы и выжил. Отчасти благодаря удаче — например, перед самым концом войны, когда ему случайно не хватило места в вагоне, который увозил заключенных будто бы на свободу, а оказалось, на сожжение. Но в большой степени — благодаря присутствию духа: он много пишет о том, как потеря надежды мгновенно сводила людей в могилу. У него, кроме всего, была и особая миссия — профессиональное наблюдение за тем, как разные люди переносят эту предельную тяжесть голода, холода, изнурительных работ и постоянной угрозы смерти; прямо в лагере Франкл делал заметки для будущей книги — стенографическими знаками, на клочках бумаги, а после освобождения описал в своей книге множество аспектов человеческого бытия, которые отслеживал в лагере, раскрыл, как постепенно меняется психология человека, попавшего в нечеловеческие условия, — и сделал выводы о том, что помогало человеком, несмотря ни на что, остаться.

7. Марина Ахмедова. «Дом слепых». В темноте сидят семеро слепых, трое едва зрячих и сука со щенками. На углах дома написано «Дом слепых». Вокруг постапокалиптический пейзаж, разрушенные дома. Воду приносит дождь. Есть немного муки, слепые месят из дождя и муки лепешки. Сперва мне казалось, что это какая-то метафизическая книга. Потом оказалось — едва ли не на реальных событиях. Война в Чечне, обстрелы в Грозном, а слепые — прячутся в подвале от бомбежек, не решаясь выйти, потому что в доме напротив сидит снайпер, и пули чиркают, звенят рядом, стоит только высунуться наружу. Тяжелая, мутная книга. Она не даст читателю переживания незрячести, как «Слепота» Сарамаго, но запрёт в душном подвале со старыми, неумными, недобрыми людьми — которых все равно жалко.

8. Сергей Курехин. «Немой свидетель». А я и не знала, что Курехин еще и повести писал. Повесть в этом сборнике одна — «Путешествие по России». Забавная и странная история о японке и американке, оказавшихся в фантасмагорической русской глубинке. А еще в сборнике — два таких же причудливых интервью, одно с самим собой, другое с корреспондентом «Пяти углов» и один сценарий. Улёт!
ой

книжки. май



1. К. Ханна. «Соловей». «Соловей» — книга об оккупированной Франции времен Второй мировой, о жизни двух таких разных сестер: одна действительно взрослая и уравновешенная, другая — юная, порывистая и решительная, но когда они оказываются в условиях этого жестокого времени, у обеих хватает сил не только на выживание, но и на сопротивление, спасение тех, кому можно помочь. Одна выводит сбитых летчиков через Пиренеи; другая спасает еврейских детей. Первая же книга месяца одновременно оказалась и лучшей книгой месяца, так что можно было бы на ней и закрыть отчет, но я упорная и напишу понемножку обо всех.

2. Ф. Хардинг. «Дерево лжи». Семья ученого-палеонтолога, освистанного журналистами и научным сообществом после совершенного им крупного мошенничества, сбегает от сплетен и человеческих взглядов на удаленный скалистый остров. Впрочем, газеты с разоблачением скоро доходят и до их новой деревеньки, и сразу после этого ученый погибает, против воли оставляя в наследство 14-летней дочери загадку своей смерти и пугающий инструмент для нахождения истины — дерево, которое кормится человеческой ложью. Чем серьезней ложь, чем больше людей в нее поверят, — тем крупнее окажется плод этого дерева. Так что ради него придется постараться. Нравы викторианской эпохи, героиня, тянущаяся к науке, которую все задвигают на второй план за то, что она родилась девочкой, несложная аллегория про то, как ложь пускает в мир свои корни, и что врать нехорошо, п'нятненько. С другой стороны, как детская книга она, пожалуй, хороша.

3. М. Адамс. «Моя сестра». Книга, которая на протяжении всего повествования раздражала меня точно так же, как «Маленькая жизнь» Янагихары: она целиком состоит из недомолвок. У главной героини Айрини есть сестра-психопат Элли, от которой ей пришлось в свое время скрываться. Но узнав о смерти матери, Айрини решается все-таки приехать на похороны и заодно разузнать, почему родители в детстве отдали ее в другую семью, почему решили от нее избавиться и жить со злобной и непредсказуемой Элли. И дальше начинается довольно бурное взаимодействие всех со всеми, где все замешаны в какой-то страшной тайне, каждый изъясняется намеками и никто не настаивает на внятном ответе. «Почему вы меня отдали?» — «Об этом сложно говорить / Ты бы узнала все в свое время / А что изменится, если ты об этом узнаешь?» — бла-бла-бла — затем вопрошающий говорит спасибо за откровенную беседу, разворачивается и улетает. И так пятнадцать раз. В общем, к тому времени как «тайна» раскрывается на последних страницах, она уже успевает насточертеть и совершенно не удивляет и не пугает. «Ну ок».

4. Н. Хилл. «Нёкк». В прошлом книжном отчете я сформулировала для себя бакмановский принцип построения сюжета: покажем вам мудака, расскажем его предысторию и вы его полюбите. «Нёкк» построен абсолютно так же: есть мать, которая бросила сына и отца, в один прекрасный день просто сбежав из дома без объяснений; есть сын, взрослый преподаватель, который ничего из себя не представляет, терпеть не может своих студентов, а по ночам задрачивается в компьютерные игры. После того как его мать швыряет в какого-то политика щебнем на митинге и попадает тому в глаз, сына, не видевшего ее десятки лет, принуждают написать ее биографию, чтобы вылезти из долгов, — и он начинает раскапывать чужую жизнь, собирая ее по кусочкам (а параллельно с этим читатель так же постепенно собирает судьбу самого героя). Книга очень, так сказать, широка — автор сгреб сюда все темы, до которых сумел дотянуться. Студенческие антивоенные бунты 60-х и выверты развращенного сознания студентов 00-х, патологических геймеров, литературу и политику, вечное противодействие детей и взрослых, насилие и искусство, много-много всего, и читать книгу, переключаясь от темы к теме, в общем, довольно увлекательно, но вот «понять» здесь не значит «простить», и симпатии герои даже после полного раскрытия — не вызывают.

5. А. Геласимов. «Жажда». Хорошая и грустная книга про художника, который сгорел в танке в Чечне — не насмерть, но остался без лица, и теперь им пугают детей. Пьет водку — то один, а то с однополчанами. И рассказывает, как всё было. Очень спокойно и по-человечески, без надрыва и без надежд.

6. М. Этвуд. «Мадам Оракул». После «Рассказа служанки» ожидала от Этвуд чего-то столь же впечатляющего, но эта книга оказалась куда мягче. Это история толстой девочки; женщины с кучей престраннейших любовников; писательницы плохих «костюмированных романов»; и — внезапно — мистической поэтессы, которой кое-что надиктовали духи. (Всё это одна женщина в своей динамике.) Первая часть про жизнь девочки-подростка с огромным лишним весом, про то, как по мере набора веса меняется отношение к человеку в обществе и в семье, про самооценку и про борьбу за право быть толстым — самая интересная, а остальное прочлось скорее по инерции. Хотя эксцентричные любовники тоже дают жару.

7. Э. Клайн. «Первому игроку приготовиться». «Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог, он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог». Умирает человек, создавший огромную сеть виртуальной реальности OASIS, охватившую весь мир и ставшую его неотъемлемой частью, и оказывается, что свое мультимилиардное состояние он завещал тому, кто сумеет найти на просторах этой сети «пасхалку», которая приведет искателя к сокровищу. Подсказками могут стать любые культурные объекты из 1980-х, в которых прошла молодость миллиардера, и тут целое поколение бросается изучать музыку, TV и игры восьмидесятых, чтобы лучше узнать его и облегчить себе поиски. Вот в завязке я ужасно радовалась этой замечательной идее! Жаль, у меня нет миллиардов, чтобы после смерти такой квест замутить! А потом, когда поиски начались, приуныла. Как мне показалось, описание и детализация этого виртуального мира выходят на передний план, а развитие сюжета отстает, и так как декорации были не из тех, что могут меня увлечь сами по себе, я добралась до половины и прекратила чтение. Но тут вот фильм вышел. Если в книге ценней глубина, то фильму зрелищность только на пользу. Посмотрим.

8. Л. Петрушевская. «Странствия по поводу смерти». С первых же страниц попадаешь в самую чащу густо и неприятно населенного мира Петрушевской, и большого труда стоит разобраться во всех этих семейных связях, кому мама мамаЛариса, кому тетя тетяНаташа — а потом история становится внезапно остросюжетной и закручивается такое! Книга — сборник рассказов (или повестей?), остальные не уступают, но Петрушевская это что-то особенное, конечно; чтобы она нравилась, ее надо любить.

9. Д. Коу. «Номер 11». Эта книга — какой-то недо-«Нёкк». Они схожи по разбросанности кусочков истории во времени и пространстве, но если Хилл все-таки сводит отдельные фрагменты в цельную и логичную даже в своей своеобразности сагу, то Коу просто бросает эти кусочки тут и там, а в финал запускает ... (ох как жаль, что не скажешь что, не проспойлерив!), и закрыв эту книгу на последней странице, сидишь с ней с вот такими глазами и вопросом: «WAT?» И нет, это не хорошее удивление.

10. Х. Янагихара. «Люди среди деревьев». Дебютная книга Янагихары, которую у нас издали только после того, как ей принесла популярность вышедшая «Маленькая жизнь». На самом деле порядок верный, «Маленькой жизнью» проще увлечься, а к «Людям» лучше подходить, уже будучи знакомым с автором, зная про сложности входа в книгу и признавая необходимость побороться с чувством неудовлетворенности в процессе. На этот раз неприятные чувства рождали не столько недомолвки, сколько сухость, безэмоциональность героя-ученого, который рассказывает нам, сидя в тюрьме, историю своей жизни, своей работы и своего так называемого отцовства. Работа его связана с бессмертием, источник которого найден на одном из микронезийских островов; но у бессмертия, как у многих сверхблаг, есть весьма неприятные побочные эффекты — как личностные, так и влияющие на жизнь острова в целом — стоило ученым прознать о загадке, и культура, природа, традиции, были разорены. Все, что осталось герою, — спасать, вывозить оттуда детей, и вопрос, хорошо или плохо он с ними обращается, для меня был решен куда раньше финала, еще в эпизоде с дэднеймингом.

11. А. Ерохина. «Айгу! Они не едят личинок шелкопряда!». Это что-то вроде путевых заметок пары, путешествующей по Юго-Восточной Азии как волонтеры. Как мало понимает про страну турист с большой камерой, слоняющийся от достопримечательности к достопримечательности, как много — тот, кто селится в семье, работает, смеется и ест с ними бок о бок! Они сажают рис и собирают перец, поют корейские песни, чистят курятники и кладут мозаику, латают глиняные полы и варят варенье, знакомятся с чужими культурами и рассказывают о своей собственной. На их пути встречаются далеко не только приятные люди, и Анастасия Ерохина рассказывает о них со всей честностью. К счастью, их с мужем двое, поэтому любым конфликтам противостоять гораздо проще. Ее приятно читать, когда ты сам посетил хотя бы часть из описанных стран, и крайне полезно — если планируешь пойти их путем. Пожалуй, я тоже хотела бы так пожить, будь у меня надежный спутник, но вот о том, чтоб поехать одной, после этой книги не буду и думать.

12. О. Хаксли. «О, дивный новый мир!». Знаменитая антиутопия 1931 года оказалась настолько знаменитой, что я была уверена, что уже давно ее читала, — увлекшись очередной интернетной дискуссией, решила перечитать и обнаружила, что несмотря на то, что прекрасно знаю сюжет, текст вижу впервые! Очень неожиданно. В целом, это сатирическое повествование на тему нравственности будущего. Единое государство, поклонение Форду, общество потребления, кастовая система людей в пробирках, гипнопедическая система зомбирования будущих поколений и вывернутая наизнанку сексуальная мораль («каждый принадлежит всем», спать лишь с одним непристойно!). Появившийся в этой среде «дикарь» — человек с современными Хаксли этическими принципами — поражен дивным новым миром и вступает с ним в противостояние. Что особенно интересно, когда читаешь это в 2018-м, — что современные нормы находятся ну, к счастью, не ровно посредине между «новыми» и «дикарскими» взглядами дивного мира но не соответствуют ни тем, ни другим, и таким образом читатель имеет возможность вступить в этот диалог третьим.
ой

книжки. апрель



1. А. Чернов. «Спи спокойно, дорогой товарищ, или Записки анестезиолога». В достаточно четко очерченном жанре больничных баек-заметок Чернов неожиданно выделился тем, что умудрился рассматривать своих пациентов не с медицинского, а скорее с криминального ракурса. То есть здесь не будет случаев «какой у него хитрый оказался диагноз!», зато коридоры больницы заполнят бандиты, цыгане, ненормальные христиане, убивающие самоубийц, — в общем, целая толпа стремных личностей. Интересно и неожиданно.

2. Н. Абгарян. «Манюня». Меня очень долго отталкивало от этой книги название — противнее этого слова разве что слово «свёрел»! Потом в зимнем лагере убедили прочесть. И оказалось, что внутри книжки героиню зовут вполне себе нормальным именем Маня! Зачем тогда было так отпугивать? В общем, книжка оказалась славная — теплые солнечные воспоминания автора о детстве, проведенном в Армении, о подружке, с которой они то и дело влипали в нелепые ситуации, о грозной и сумасбродной бабушке Ба, о сестрах и родственниках. Но очень странно было в середине книги встретить упоминание возраста девчонок-героинь — 11-12 лет! Я читала, думая что им не больше 6-7, — ну очень уж глупенькие поступки и реакции, в 12 таких уже не бывает!

3. Д. Быков. «Мужской вагон». Это сборник из шестнадцати рассказов Дмитрия Быкова, четыре из них — в рифму. Умно и саркастично, правдиво и грустно. Странно, что мне, имеющей большие сложности с восприятием поэтического текста, больше пришлись по душе именно первые, стихотворные рассказы.

4. К. Циммер. «Планета вирусов». Это небольшая и очень хорошая научно-популярная книжка о вирусах, истории их изучения и функциях в биосфере Земли. Как нашлись древние вирусы в мексиканской Пещере кристаллов, где не было ничего живого на протяжении десятков тысяч лет; как вирус папилломы создает вольпертингеров — мифических рогатых кроликов (кролень, джекалоп), которые оказались не такими уж мифическими; как вирусы-бактериофаги служат человеку и борются с болезнями, — очень доступно и познавательно.

5. А. Иванов. «Тобол. Мало избранных». Это вторая книга романа-пеплума Алексея Иванова «Тобол», и я ужасно ждала ее после того, как на едином дыхании и с огромным восторгом прочла первую. Очень хорошо, что персонажи остались те же, я боялась, что их судьбы останутся оборванными и для следующей книги автор возьмет новых героев — но все остались на месте, продлились. Гарь (массовое самосожжение) раскольников, битвы и степи, джунгарский плен, борьба митрополита с таёжным языческим идолом, это очень, очень сильно все, красиво и захватывающе. А еще в прошлом году, оказывается, в Тобольске по «Тоболу» начали фильм снимать.

6. А. Сальников. «Петровы в гриппе и вокруг него». Мрачная, полная утомительного болезненного быта книга с двойным дном, но это не минус на плюс, на самом деле притягивает в ней и то, и другое. Тягостное существование — с нелепыми ненужными пьянками, семейным соседством и постоянными возвращениями памяти в такое же сутулое неприятное детство — воспринимается не чернушно-чуждым, а родным болотом, как будто и с тобой все точно так и было всегда, всегда. И когда в этой монотонности вдруг выстреливают, просверкивают искры изнанки, это тоже заставляет принять их близко к сердцу, встрепенуться — а, что? Неужели правда? Или примерещилось в болезни и в бреду? И подчеркнуто обычная жизнь приобретает захватывающий дух объем, новые измерения. Человеческие? Психопатические? Мистические? Или все-таки показалось? Очень хорошо разобрала книгу Анна Гутиева вот здесь (осторожно, спойлеры): https://chto-chitat.livejournal.com/13437896.html У меня самой так четко ниточки друг с другом не связались, но ощущение одновременной смутности подоплеки и детальной четкости верхнего слоя дало сверхынтересное переживание само по себе.

7. Ф. Бакман. «Бабушка просила кланяться и передать, что просит прощения». Это вторая книга Бакмана, полюбившегося читателю после «Второй жизни Уве». Не хочется сравнивать напрямую, лучше/хуже, но определенное сходство между ними есть — здесь тоже множество персонажей с особой судьбой, но если во «Второй жизни» Уве был единственным персонажем, чьи ярко отрицательные характеристики сменились на столь же ярко положительные, как только нам удалось его лучше узнать, то здесь таких — целый дом! Шальная бабушка, находясь при смерти, оставляет единственной внучке Эльсе задание разнести несколько писем с извинениями тем, кому она успела при жизни насолить, — с ее-то характером едва ли не всему миру! — но это оказываются не просто извинения, а огромный квест про людей, выбор, спасение и доброту.

8. В. Ерофеев. «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора». Совершенно внезапно для себя сходила на лекцию Артемия Гая про Ерофеева и это произведение, попутно выяснила, что мало что помню с прошлых разов, решила взять с полки снова — о, такое удовольствие читать книгу сразу после литературоведческой лекции, когда тебе кучу всего только что показали-объяснили и научили, куда смотреть, чтобы ничего не упустить! Впрочем, не знаю, что теперь написать в отчете, не переписывать же конспект лекции. В общем, это пьеса (трагедия в пяти актах) о психиатрической лечебнице, где свежепоступивший больной кардинально изменяет порядок вещей (как в «Кукушкином гнезде», «»Палате номер шесть»...). Текст ее до крайности богат отсылками ко всему на свете, интенсивность макабрической фантасмагории зашкаливает стремительно, скорость въезда в ужас влияет на его силу, и гремит смертельный карнавал!.. Если слушаете аудиокниги — возьмите в исполнении Смехова, а вот спектакли по этой пьесе наш лектор, к его и моему сожалению, не рекомендовал.

9. А. и Б. Стругацкие. «Полдень, XXII век». Это книга ранних Стругацких, вводящая читателя в систему, которую потом назовут миром Полудня, по форме — сборник новелл, объединенных общими временем и проблематикой, героями — частично. Главный вопрос тут «С какими проблемами столкнутся люди будущего?»: техника и этика, и люди Полудня очень достойно отвечают на возникающие вопросы. Это мир, в котором по-настоящему уютно и интересно жить, — но как-то так все повернулось, что сегодня оптимистический взгляд рождает больше печали, чем надежды.

10. Д. Даймонд. «Ружья, микробы и сталь: история человеческих сообществ». Крайне интересное антропологическое исследование, посвященное причинам разной скорости развития народов. Почему одни летают в космос, в то время как другие все еще носят набедренные повязки; отчего мир, в котором мы сегодня живем, создан европейской цивилизацией? Отвечая на этот вопрос, автор стремится резко отмести расистские ответы и исследует множество факторов, повлиявших на развитие народов: в первую очередь это касается территориальных особенностей, климата, флоры и фауны и возможности их доместикации. Главная ценность книги — в долгих цепочках причинно-следственных связей, делающих очевидными неявные до того взаимодействия — как дурной характер носорога влияет на исход войны с захватчиками или на распространение эпидемии оспы. Вот это настоящая история — не в зубрежке дат, а в попытках понять, почему все сложилось так, как сложилось.

11. Д. Саркисян. «Обои-убийцы, ядовитая вода и стул-обольститель». Книга, претендующая на звание научно-популярной, на самом деле оказалась списком поучений, как надо жить. Как правильно спать, есть, трахаться и чистить зубы. Никаких стульев-обольстителей в тексте, увы, не встретилось, редактура текста оставляет желать лучшего — автор периодически себе противоречит, на одной странице алкоголь способствует засыпанию, на следующей — противодействует ему; хватает сомнительных пассажей типа «некоторым людям нужно 10 часов сна, поэтому не стоит называть их сонями, они в этом не виноваты» — как будто соня это что-то ругательное и как будто мы называем людей по их качествам только в случае вины! В общем, я думаю, эта книга хорошо подошла бы какой-нибудь бабушке, которая замучила внуков нотациями, а теперь она может подкрепить свои слова, потрясая не газетой «Здоровье», а книгой в твердом переплете. И что автор хотел продолжить дело Аси Казанцевой, но вышло у него так себе.

12. Е. Водолазкин. «Лавр». На обложке написано — «неисторический роман», и сразу хочется задать вопрос «А что тогда?». По сути, это житие. Жизнь внука средневекового знахаря, научившегося у него умениям врачевать людей — руками, словом, кроличьим пометом, — а потом сошедшего с ума от потери любимой женщины. Но безумие его становится не концом, а началом истории, началом витиеватой, грязной, смиренной тропы юродивого. При этом автор подчеркивает «неисторичность», избегая стилизации классического жития, сводя то и дело средневековье с днем нынешним — то заставляя юродивых говорить друг с другом современными научными терминами, то даруя им видения научно-исследовательского института... Его Лавр идет к своему имени долго и трудно, успев сменить три иных, и вместе с тем несколько разных судеб — живет отшельником, слоняется по городу безумцем, путешествует в Иерусалим, целительствует, постригается в монахи. И ход его мыслей так же странен и своеобычен, как ход его жизни.
Мое предупреждение — не стоит надеяться послушать его в начитке Сулимова. Не знаю, специально ли он избрал такую манеру или он такой всегда, но в его чтении эта книга становится утомительнейшим делом, он так тянет, так вздыхает и так тяжело стряхивает с языка концы предложений, как будто еще на первых страницах дьявольски устал и желает показать, какой же это невыносимый, неблагодарный труд.