ой

книжки. апрель

Отличный день для отчета за зеленый апрель, не правда ли?



1. Карл Циммер «Она смеется, как мать». Очень большая (на тыщу двести страниц!) и очень крутая научно-популярная книга о наследственности — кажется, во всех возможных аспектах. В историческом — как генетика проходила путь от средневековых, зачастую довольно вычурных предположений, до сложной и крайне увлекательной науки; в практическом — эксперименты с выведением и культивацией особо полезных сельскохозяйственных животных и растений; и в самом актуальном для нынешнего дня — расшифровка генома уже принесла человечеству кучу ценнейшей информации и обещает множество открытий впереди. Написана книга хорошо, не слишком сложно, так, что у меня-неспециалиста не возникло никаких трудностей с усвоением текста, но при этом весьма подробно и дельно. И полна любопытных сведений, о которых я по ходу чтения то и дело докладывала товарищам. Например, о деятельности ранних евгеников, одним из методов проверки интеллекта которым служил чемоданный тест: человеку выдавали банки, бутылки, книги и много других предметов и их надо было разместить в чемодане так, чтоб ничего не разбилось и чемодан легко закрылся (кто не справлялся — тех стерилизовали). Или о том, что уровень интеллекта коррелирует с курением таким образом, что чем он выше, тем больше вероятность, что человек бросит курить, а вот с тем, начнет ли, — не коррелирует! Или о том, что у людей с высоким интеллектом (который в исследовании замеряли в детстве, а потом отслеживали на протяжении жизни судьбы участников эксперимента) дольше средняя продолжительность жизни. Долгих вам лет!

2. Даниель Оберг «Вирус». В прошлом месяце я рассказывала про аудиосериалы от Storytel, это — еще один. Хотелось сопроводить карантинное время чем-то условно по теме. О-о-о, поначалу это получилось на все сто! Вирус, пришедший в Стокгольм в этом тексте, оказался куда как мощней и стремительней короны — заражение мгновенно, течение мучительно, смерть скора и практически неизбежна — иммунитет вырабатывается у жалких 5%, остающихся очень одинокими в мире, за пару дней превратившемся в месиво. Поначалу я погружалась в происходящее очень глубоко — не за счет каких-то литературных достоинств, но захваченная саспенсом. Каждый раз как отрывалась от текста, испытывала массу облегчения, что у нас все еще не так уж плохо. Особенно мощно меня захватило одной из ночей, когда шторм за окном гремел ржавой крышей, дополняя, так сказать, реальность. Увы, эффект продлился не вечно. Писателю хорошо удавалась атмосфера, умеренно — характеры героев, но как только в книге появились еще и некие спецслужбы, из текста исчезла выстроенная логика, началась движуха ради движухи, неправдоподобная и постыдная. А тут еще и начитанные фрагменты кончились внезапно. Ну и не жаль.

3. Стивен Кинг «Девочка, которая любила Тома Гордона». Этот Кинг не мистический — ну или почти-почти не мистический. Я такие его книги даже больше люблю. Это повесть о девочке, которая заблудилась в лесу — случайно сошла с туристической тропы, пока мама с братом увлеклись перепалкой и перестали замечать ее присутствие, — и дальше лес закрутил ее, запутал, заставил много дней блуждать по чащобам и болотам, сперва полной надежд на скорое спасение, а после — в истощении, с температурой, в бреду… Трише девять лет, и она вызывает искреннюю симпатию: она деятельна и конструктивна, она очень здраво рассуждает о ситуации, в которую попала, она мастерски эскапирует, когда это необходимо, поэтому компанию в блужданиях ей составляют придуманные друзья — главная трудность в том, чтобы не терять ту грань, за которой фантазии становятся галлюцинациями.

4. Джон Грин «Виноваты звезды». Я сперва посмотрела фильм и лишь месяца три спустя прочла книгу. И то, и другое хорошо, фильм эмоциональнее, книга глубже. Это роман о подростках с онкологией, познакомившихся на группе поддержки и полюбивших друг друга. Но это не глупая романтическая история, в ней много слоев, самый ценный и плотный из которых составляют их рассуждения о смерти — или нет, о все-таки жизни, но жизни со знанием о скором финале, с болью, обреченностью, страхом оказаться осколочной гранатой, которая, взорвавшись, искалечит всех, кто сейчас любим и близок, — и чем больше любим, тем сильнее изранит. Это прекрасные подростки; жизнь без ноги, без глаз, на аппарате ИВЛ отучила их бояться самых сложных тем, стать достаточно циничными для смелых размышлений — но не отобрала способность ярко и искренне чувствовать. И главная ценность книги и переживания, которое она дает, — именно в этой амплитуде.

5. Лоретта Бройнинг «Гормоны счастья». Очень хорошая научно-популярная книга! Я и не ожидала, что она окажется настолько интересна: казалось бы, чего там можно уже не знать об эндорфине-серотонине-окситоцине-кортизоле, когда о них нынче поет едва ли не каждый, а жизненный опыт успел подкинуть достаточно примеров. И все-таки эта книга пересобирает всю эту информацию заново, дополняя, умножая ее, раскладывая по полочкам и сопровождая практикой, и в итоге дает знание и ценное, и свежее. Есть некоторые моменты со сложностью восприятия финальной части — там, где классификация и описание групп гормонов и нейромедиаторов сменяются практическими советами: поначалу этот раздел вызвал у меня чувство протеста — мол, ну хватит меня снова учить заводить полезные привычки и делать зарядку! — но прорвавшись через трудный старт, я обнаружила, что дальше Бройнинг приводит читателя к совершенно новому отношению к жизни — где есть место сознательному выбору счастья, есть личная ответственность, есть механизмы для старта и конкретные техники достижения — и все это вместе взятое идеально соответствует моей личной жизненной философии, которую до этого, признаться, не то чтобы много кто разделял. Отрадно, черт побери! Может, согласиться и на зарядку…

6. Дарья Бобылёва «Забытый человек». До этого я читала у Бобылёвой «Вьюрков» — хороший поселковый ужастик, после него захотелось продолжить знакомство с книгами автора. «Забытый человек» — это сборник рассказов того же жанра, магический реализм, бытовой хоррор. О соседстве людей с жутковатыми креатурами — здесь вечно кто-то стучит в стену или дверь шкафа, скребется ночами, завывает, исчезает и вновь проявляется, и с этим приходится жить. Ну или умирать, потому что не слишком-то эти чудища к людям добры. Показалось самую малость однообразно (ну а чего они всё стучат и стучат в стенку?), но в принципе неплохо.

7. Бенджамин Дэниелс «Следующий! Откровения терапевта о больных и не очень пациентах». Это книга британского семейного врача — личный опыт, байки из практики, рассуждения о медицине в целом и своей личной роли. Очень по душе пришлись его смелость и откровенность — он не пытается выставить себя лучше, нарисовать красивый образ, честно пишет и о врачебных ошибках, и о неуверенности, и о раздражительности, которую очень сложно бывает удержать в себе. А еще — отличное чувство юмора, не без черноты. Оно не то чтобы превращает эту книгу в смешную, но определенно умножает ее достоинства.

8. Ксения Иваненко «Психические расстройства и головы, которые в них обитают». В этой книге свой личный опыт сохранила 25-летняя девушка, прошедшая через ряд психических расстройств с самыми непростыми проявлениями (основной диагноз — рекуррентная депрессия), от селфхарма и суицидальных попыток до галлюцинаций, а затем добровольно отправившаяся на лечение в психиатрическую больницу. Кроме того, книга написана в соавторстве с лечащим врачом Ксении, которая комментирует места, где требуются профессиональные медицинские разъяснения, — классифицируя диагнозы, препараты или течение болезни пациентки. А еще, кроме истории самой Ксении Иваненко, здесь много историй тех, с кем она сблизилась за время, проведенное в лечебнице, и историй читателей ее телеграм-канала. В целом текст получился прекрасный — живой и легкий, безусловно полезный, просветительский и, как результат проделанной работы, — оптимистичный.

9. Джералдин Брукс «Год испытаний». И еще одна книга о чуме в наши квазичумные времена. На этот раз о чуме настоящей, бубонной, образца 1666 года. Когда зараза приходит в небольшую деревню в графстве Дербишир, Англия, с одним замечательным, но, увы, уже обреченным путешественником, бургомистр принимает мужественное решение закрыть город на карантин. Спешно уезжает лишь одна самая богатая семья, остальные горожане решают разделить героическую самоизоляционную долю — всем хочется сбежать от опасности, но они не позволяют себе разнести ее по окрестностям. Ну, и дальше это становится герметичной историей о милосердии, ужасе, смерти и надежде, достаточно суровой и правдоподобной. Что меня больше всего удивило — почему, закрыв город, а значит, имея какое-то понятие о контагиозности, они не подумали запереться в собственных домах? Весь год (год!), что в деревне пирует чума, они продолжают ходить друг к другу то в гости, то на похороны, то в гости, то на похороны.

10. Саша Филиппенко «Бывший сын». 30 мая 1999 года в центре Минска, на Немиге случилась нелепая и чудовищная трагедия: в разгар массового городского праздника начался дождь с градом и люди побежали прятаться в подземный переход — тысячи людей залетали в переход со всех сторон одновременно, не понимая, что крики, раздающиеся из него, — это уже не фестивальные веселые вопли, а крики боли и смерти. Внизу началась массовая давка, и лучше бы было оказаться промокшим, чем раздавленным насмерть, но кто же знал… Главный герой этой книги — юноша, студент, музыкант, который оказался в эпицентре событий — не погиб, но впал в кому и провел в ней десять лет только благодаря упрямству бабушки, все это время не позволявшей отключить его от аппаратов и продолжавшей приходить, сидеть, разговаривать с внуком, водить его (голосом) на иллюзорные прогулки по Минску. Когда он наконец приходит в себя — в стране одновременно многое произошло и ничего не изменилось. По сути, Беларусь — второй главный герой этой книги, через судьбу одного этого мальчика, которому то ли крупно не повезло, то ли наоборот, проступают, просвечивают судьбы страны, и автор много и серьезно рассуждает о происходящем в государстве, — но даже совершенно аполитичному человеку-мне эти аналогии и суждения не кажутся утомительными. Невеселыми — да. Но в целом книга написана так хорошо и глубоко, что ей и не требуется никакого оптимизма.
ой

птички

А меня сегодня голубь на помойке дурой назвал.
Прям человеческим голосом!
Я нервно заоглядывалась в поисках человека, никого не увидела и убежала.

А Игорь потом дважды (в разных местах) видел, как ворона клевала мёртвого голубя.
Буду считать, что я отомщена.
Дважды (в разных местах).
ой

хроника эпидемии

Смотрю удивительное: канадский сериал про эпидемию коронавируса «Хроника эпидемии».
Он вышел в январе 2020-го, снимался в 2019-м, и он паранормально актуален! Вот как они так угадали? Даже в тип вируса попали четко! Болезнь, им вызываемую, они называют не ковид, а ковá, но это сложно назвать отличием.
Неужели что-то в мире «назревало»?

Впрочем, в кино вирус смертельней.
Зато — не знаю точно, мне осталась одна серия, — надеюсь, в кино возможен хеппи-энд.

И ещё одно, чем меня шокировал сериал: в слове «куркума» ударение падает на второе «у»!
Ладно вомбат и фетиш, но зачем ты-то так со мною, куркума!
ой

кот

Крашу кота.
Манеки-неко.
Был золотой, станет как ночь.
Как летучая мышь.
Все это время он беспрестанно шевелит рукой.
ой

изоляция

Возникло ощущение, что нынешнее время взаперти увеличивает меру ответственности за происходящее с тобой лично. То есть если раньше мир все время подгонял какие-то неожиданности и поток несся во многом сам собою, только удерживайся на поворотах, то теперь полный штиль и необходимость каждое утро самостоятельно вставать на весла — или отбрасывать весла в сторону, лежать в лодке и пялиться в небо. Никаких событий, никаких сюрпризов, сам вирус уже давно не сюрприз. Всё приходится самим.

Мне было уныло, и я нарисовала троллейбус.
Следующая остановка Заячий переулок.

ой

книги и кино

Интересное дело: иногда мне кино не смотрится, иногда книжки не читаются. Ну то есть стоит прихворнуть, например, — и все, никаких сил сосредоточиться на страницах, могу только лежать пластом перед каким-нибудь бесконечным сериалом или переключать фильмы один за одним. А пройдет пара дней — и наоборот, любое кино совершенно невмочь, сколько ни смотри, остается посторонней шевелящейся картинкой, — зато в книжку можно на полдня занырнуть. При этом, что забавно, я каждый раз при смене восприятия ругаюсь на буксующий мозг — то слишком отупела для книжек, то для кино. Если б я и правда каждый раз при этом последовательно тупела, я бы сейчас эээ э ээ ы

У вас случается такое переключение или восприятие всегда работает равномерно?
От чего бы это могло зависеть?
ой

книжки. март

А вот подоспел и отчет за март.



1. Джон Уиндем «Куколки». Мир этой книги чертовски похож на миры кинговской «Темной башни»: постапокалиптическое кантри, где среди бесплодных земель встречаются села-островки, уклад жизни которых жестко выстроен религией, традицией, властью проповедника. В мире после взрыва, полном радиации и мутаций, их символом веры становится строгая комплектность: «И Бог создал мужчину по образу своему и подобию. И Бог поведал, что у мужчины будет одно тело, одна голова, две руки и две ноги, что у каждой руки будет два сочленения, и она будет заканчиваться одной кистью, и каждая кисть должна иметь пять пальцев, и на каждом пальце должен быть плоский ноготь. Затем Бог создал женщину, по тому же образу и подобию, но с отличиями в соответствии с ее природой: голос ее должен быть выше, чем у мужчины, у нее не должна расти борода, у нее должны быть две груди…» Новорожденные дети, домашний скот, урожай — всё проходит тщательные проверки, но удается это далеко не всем, потому каждый год поля жгут, нарушителей казнят, неправильных детей убивают, изгоняют, стерилизуют. Мир победившей ксенофобии крепок и немилосерден, но кое-что все-таки способно его поколебать: дети, чьи отклонения не видны глазу инспектора, ибо являют собой много большее, чем физический изъян.

2. Людмила Петрановская «Если с ребенком трудно». Эта книга — прямое продолжение предыдущей, «Теории привязанности». Читать их можно в любом порядке — получится путь либо от вдумчивой теории к практическим примерам, либо наоборот — одинаково хорошо. В целом, здесь приводятся примеры различных трудностей в поведении детей разных возрастов, а затем автор объясняет возможные причины, приводящие к тому или иному взбрыку. И рассказывает, что тут можно поделать.

3. Скотт Стоссел «Век тревожности». Это большое и всестороннее исследование, проведенное американским журналистом и редактором, который сам страдает от тревожного расстройства и счел, что работа над этой книгой — сбор, кажется, всей существующей научной информации о тревожности, как психиатрической, так и культурологической, — может не только пригодиться его коллегам по диагнозу (к которым отношусь и я), но и стать его личной терапией. Тревожность — относительно новое понятие, еще тридцать лет назад такого диагноза никому не ставили — но то, что ее не существовало как диагноза, не значит, что ее не существовало как болезни, и тому есть множество исторических свидетельств, которыми автор тоже ловко оперирует, создавая действительно полную картину этого невроза в примерах, цифрах, методах, химических веществах. Во-первых, это интересно. Во-вторых, утешительно как минимум в плане «голодающих детей Африки» — когда читаешь подробности тревожных проявлений Чарльза Дарвина или самого Скотта Стоссела, понимаешь, что тебе еще сильно повезло. Плюс дает картину того, как развиваются медицинские взгляды и способы лечения — весьма воодушевляющую, надо сказать. Плюс показывает читателю-тревожнику, насколько он не одинок. Одни плюсы!

4. Алексей Иванов «Комьюнити». Это вторая книга из цикла про дэнжерологию — науку, как следует из ее названия, весьма опасную. Честное слово, когда начиналась вся эта кутерьма с коронавирусом, я взялась за «Комьюнити» не потому, что переживание свежей пандемии было недостаточно объемным; тематика совпала случайно. Но когда на страницах книги, в современной Москве появилась средневековая чума (не простая инфекция, но некое цифровое ее воплощение, пугающее и кажущееся попеременно то несуществующим, то непобедимым) — и в моем мире, полном тревожных новостей, добавилось красок. У книги непростой вход — Иванов в первых главах слишком уж напоминает Пелевина, и это вызывает внутренние противоречия. Но стоит втянуться — нет, показалось.

5. Шимун Врочек «Как выжить среди принцесс». Книга бывшего студента ГИТИСа, ставшего впоследствии писателем-фантастом и отцом троих дочерей, — текст, максимально далекий от обычного для автора постапокалипсиса, который, надеюсь, удается ему лучше. А здесь некоторую надежду вселило предисловие, где Врочек рассказывает о своей несложившейся театральной учебе, и пишет об этом живо и увлекательно, — но стоило начаться основному содержанию книги, как я приуныла. Это такие микро-заметки, крошечные зарисовки из серии «Говорят дети», но они по большей части совершенно не остроумны (и попытки автора сделать вывод под каждой репликой делают только хуже). Родителям девочек эти обрывки диалогов наверняка кажутся умилительными и еще не один год будут напоминать о детстве дочерей, но человеку со стороны ничего не дадут.

6. Барбара Пахль-Эберхарт «Четыре минус три». Это книга немецкой клоунессы, потерявшей в аварии на железнодорожном переезде мужа-клоуна, сына и дочь. Всю семью одним ударом. Такое очень сложно пережить. Но она человек большой внутренней силы и чуткости. Ей не писаны законы горевания: похороны объявляются Праздником душ, на них собирается сотня клоунов, играет веселая музыка, летают воздушные шары, а погибшие представляются счастливо улетающими в пузырях золотого света, а с теми, кто не согласен с праздником и учит ее правильно скорбеть, Барбара говорит очень вежливо и аргументированно. Увы, готовность на время прощания отступить от традиционного горя не означает, что оно так и не коснется ее, — следующие месяцы и годы она проживает этот путь, честно описывая и времена черного опустошения, и постепенный рассвет. В книге подкупают в первую очередь ее откровенность и свободомыслие — она говорит о том, о чем не принято говорить, и чувствует то, что не положено чувствовать, поневоле замечаешь, сколько гласных и негласных табу вокруг темы потери, сколько их внутри тебя самого, сколько еще изживать, чтобы быть настоящим.

7. Кэтрин Стокетт «Прислуга». Очень хорошая книга. Сейчас ее все почему-то читают, так что и рассказывать о ней странно. В общем, это многоголосая женская история из 1960-х: в штате Миссисипи царит удивительный по своей силе и укорененности бытовой расизм — в каждом доме есть чернокожая прислуга, которая, готовит, убирает и нянчит детей, но при этом для белых хозяев становится кромешным ужасом, к примеру, пользоваться со своими работниками одним туалетом. (Удивительно — как можно доверить детей человеку, которым настолько фобически брезгуешь?) Но среди белых дам находится одна немножко не от мира сего — она молода, талантлива, одновременно застенчива и смела — по крайней мере, в своих литературных практиках. И ей приходит в голову мысль написать книгу, в которой прислуга могла бы поделиться с миром своими историями. Задача очень непростая в исполнении и опасная, но сбор монологов так или иначе начинается… Читатель «Прислуги» услышит не все голоса, но трех основных вполне достаточно для того, чтобы сложить картину мира, увидеть цельные, объемные характеры героинь и их окружения. Я была искренне ими увлечена.

8. Дмитрий Глуховский «Пост». Когда началась вся эта самоизоляция, много разных книжных сервисов предложили бесплатные книги или месяц бесплатной подписки — по такому случаю я и скачала впервые Storytel — обычно-то мне хватает и обычных торрентов, но тут что же не попробовать. И неожиданно это принесло мне знакомство с новым форматом: аудиосериалами. Пришлось прочесть дополнительно статью на Медузе, чтоб уяснить, чем аудиосериал отличается от обычной аудиокниги — ну, кроме очевидного посерийного выхода, но так ведь и любая аудиокнига состоит из глав, частей или хотя бы просто разбита на отдельные файлы. Оказалось, есть дополнительное требование к содержанию: аудиосериал должен быть динамичен, остросюжетен — в общем, все ручки вправо, лишь бы удерживать читателя от недели к неделе. Мне, к счастью, «Пост» попался, когда первый сезон был уже закончен, — онгоинги я недолюбливаю, все эти обрывы «на самом интересном месте», ожидание следующей серии, когда первые дни страдаешь, гадая, что было дальше, потом пытаешься удержать в голове, чем же там закончился предыдущий фрагмент, — а потом вдруг забываешь о сериале вообще и всё коту под хвост. Что касается самого «Поста» — он показался мне очень годным. Глуховский, конечно, тяготеет к скорее развлекательным, чем глубоким жанрам, но на своем поле прекрасен — продуманный непротиворечивый мир, густая гнетущая атмосфера, лихие повороты сюжета — и Кингу не всегда удавалось погрузить читателя в сказку настолько жуткую! Место действия — пограничная застава под Ярославлем, время действия — недалекое будущее, мир после катастрофы: айфоны еще есть, но только если снять с мертвеца, а мертвецов вокруг хватает… И дико вывернувшаяся религия, и сложные отношения с Москвой, и совсем рядом — мост через Волгу, от которой поднимаются такие токсичные испарения, что редкая птица не погибнет на этом мосту. Захватывает. И да, очень круто, когда писатель сам озвучивает свою книгу. Уж он-то точно не ошибется в авторской интонации, чем грешат иные чтецы!

9. Барбара Шер «О чем мечтать». К психологической литературе у меня сложное отношение, достойные экземпляры — ну или такие, чтобы читать было хотя бы не противно, — попадаются нечасто, мысли повторяются вновь и вновь, оставаясь бесполезными умствованиями на тему. Но эта книга мне внезапно понравилась — пусть даже и не принесла практической пользы: за чтением я поняла, что на данный момент у меня всё хорошо и целью стоит по максимуму использовать то, что уже достигнуто, а не стремиться ухватить что-то новое. Хорошо, что, в отличие от доктора Курпатова в прошлом месяце, Барбара Шер не пыталась меня в этом переубедить! Мне вообще понравились ее спокойствие и уровень поддержки, вписанный в текст. Она помогает неспешно, бестревожно разобраться в себе, отделить чужие требования от собственных желаний, представить себе какие-то альтернативные пути судьбы, решиться сыграть в них, — но не имеет ничего против, если в результате всех этих самоисследований вы останетесь на месте. Очень ценной мне показалась глава про крах надежд — мне показалось, что сейчас она пригодилась бы многим, потерявшим в результате всех этих кризисов карьеру и с трудом это переживающих.

10. Брайан Винд-Хансен, Санне Винд-Хансен «Страшные сказки Андерсена». Это очень смешно, но я взялась за эту аудиокнигу, приняв ее за настоящие сказки Андерсена — ну, думала, может, эти Хансены исследователи, которые сопроводили издание комментарием. Тем более что первые пять минут и правда звучала андерсеновская сказка — «Девочка со спичками». Лишь когда вслед за сказкой начались другие какие-то человеческие диалоги, насторожилась, — и, черт, это оказался обычный скандинавский детектив. Но руки уже были заняты, переключать было поздно, пришлось, несмотря на всю мою нелюбовь к детективам, втянуться. Маленький городок, серийный убийца-сказочник, на редкость ранимые полицейские, которые теряют покой и сон при виде трупа, а самая частая фраза, которую они говорят друг другу вместо приветствия: «Ты плохо выглядишь / ты выглядишь усталым». Очень типичное чтиво без особенных достоинств.

11. Марина Козлова «Пока мы можем говорить». Замечательная книга, о которой сложно говорить: голый пересказ сюжета ее не представит, восхищаться формой — да нет, пожалуй, дело и не в форме, а говорить загадками дурной тон. Но она хороша именно какими-то внутренними взаимосвязями, не поддающимися озвучиванию. Здесь вдоволь и тлена, и мистики, и любви, от которой что-то сжимается внутри, но не тошнит. Пропадающих детей, клекочущих лингвистических колдунов, психиатров и косплееров. И смерти. И других стран и времен: книга как ладонь, растопыренная во все стороны и готовая сжаться в кулак, сведя наконец воедино Испанию, Японию, ад и самый унылый на свете город Счастье под Луганском.
ой

панда

Все-таки робот-пылесос это очень смешно. Он сейчас забрался на напольные весы, деловито там постоял, посмотрел на результат и поехал дальше, совсем как я! А потом уронил на себя большой картонный коллаж и повез его куда-то, как будто играл в зонтик или черепаху.