?

Log in

No account? Create an account
Вайсман Татьяна
Во всем, что касалось неклинических дисциплин, мой институт славился спартанским минимализмом. Например, мне рассказали, что латынь нужна врачу исключительно для обращения к фармацевту и на этом основании в течение всего курса третировали меня отдельно взятым родительным падежом, который неизбежен после сакраментального обращения Recipe: (и даже без "доброго времени суток" или "будьте любезны"). Каковой (в смысле - родительный падеж) уже начисто стерся из памяти, видимо, вернулся в стройные ряды прочих падежей. А еще мы все наизусть, навеки вечные выучили, что Нон эст медицина, синэ лингва латина (по-латыни никуда не подглядывая написать не решусь). Ну и результат соответствующий...

Как вы знаете латынь?
Как вы знаете латынь?Знание крылатых фраз на латыни позволяет блеснуть эрудицией каждому, так что кое-что вы наверняка знаете. Проверим?
Мой результат:
Всего 3 ошибочки. Отличный результат! Вы хорошо знаете крылатые фразы на латыни. Может, вы юрист?
Пройти тест "Как вы знаете латынь?"
Все познавательные тесты на ШколаЖизни.ру
 
 
Вайсман Татьяна
11 Ноябрь 2009 @ 18:40
Песнь о Микроволновке (коллективное творчество)
http://community.livejournal.com/kitchen_nax/3619811.html?page=1
 
 
 
 
Вайсман Татьяна
06 Ноябрь 2009 @ 20:05
Помимо романтической истории, фильм еще рассказывает об одном сексуальном домогательстве. Вот сейчас я уже перестала понимать почему Самохвалов такой уж подлец. То есть, конечно, обнародовать письма - жестоко, обращаться в местком - бесчестно, но хочу напомнить, что достоянием общественности содержание писем сделалось отнюдь не по вине Самохвалова. И никто Верочку по лицу не бил, дрянью не объявлял. Как-то нечестно получается.
 
 
 
Вайсман Татьяна
Потомучто что есть Добро, а что - Зло решает победитель.
 
 
 
Вайсман Татьяна
Жить не по лжи... означает говорить всем подряд, направо и налево, ранящую и субъективную правду. Откровенно говоря, даже тогда я не включала в этот список еще и правду физиологическую, но спишем это на гендерные различия.

Нынче же я думаю, что жить не по лжи = встать перед зеркалом (можно метафорически) и выложить всю ранящую, физиологическую и субъективную правду О СЕБЕ себе в лицо. Что куда труднее, чем оценивать и судить слабости окружающих.

Что же до говорения правды другим, то я это считаю обязательным только в двух случаях: в целях самообороны и по ясной и недвусмысленной просьбе этих самых других. Как-то так.
 
 
 
Вайсман Татьяна
Сегодня слышала как одна змея среднего возраста воспитывала другую молодую девушку. "Восссссссссспитанные люди, - назидательно сипела она, - не должны замечать, если госсссссссссть пролил ссссссссссуп..."

Вот откуда у людей такие садистские убеждения, а? Представьте себе: опрокинули Вы супницу в пылу полемики, сидите весь/вся несчастный/-ая в луже супа, а окружающие старательно притворяются, что ничегошеньки не случилось. Нет, не протянут Вам руку помощи эти воссссссссссспитанные люди, так и оставят тонуть в пролитом супе.

У меня на такой случай другая стратегия: оплошавших гостей - в ванную и одежку одолжить если надо. А пока они приводят себя в порядок - уничтожить все следы супопролития. Потом, когда уже всем стало комфортно не надо лукаво "не замечать" пролитый суп, можно совершенно искренне забыть об инценденте.
 
 
Вайсман Татьяна
на одном очень демократическом форуме. И мне очень интересно за который из трех комментариев меня демократически наказали. А давайте выберем самый крамольный комментарий из имеющихся демократическим путем, вот!

Делайте ваши ставки, дамы и господа.

Опрос #1450134 Любопытствую:

Какая крамола крамольней?

"Не" с глаголами пишется раздельно.
12(48.0%)
О, боги! Искусство, вернее художник, попросту не в состоянии существовать, если не служит власти или хотя бы меценату.
6(24.0%)
Неужели не видели: у нас масса детдомов с дефективными от близкородственного скрещивания детьми...
7(28.0%)
 
 
 
Вайсман Татьяна
и требовали "сделай что-нибудь!" и вопрошали "что, правда ничего нельзя сделать?" А добродушные родные сказали "вредина ты. ну и сделала бы что-нибудь: тебе все равно, а человеку легче на душе".

Нет, не люблю шаманить.
 
 
Вайсман Татьяна
13 Август 2009 @ 20:50

Пломбир

Киоскёр круглолицый так щедро отвесил мне

Шоколадный, в дырявой обёртке пломбир.

Прилипает к ладони заветное месиво,

Как к тряпичной мальвине дурак - коломбин.



Вот покупку несу, как скрижали синайские,

Застревая подошвами в свежей грязи,

Я, стареющий юноша, миша шафранский,

Для люси, обожаемой, глупой люси.



Люси любит мужчин, люси любит морожено.

Я люблю её волосы, запах, её

Несусветное платье в лиловых горошинах,

В несусветных цветах кружевное бельё,



Букву эр в слове здравствуй, наотмашь картавую,

Те приливы - отливы, в которых она,

И смеётся, и плачет, заметив, что плавает,

Флот окурков в неслитом стакане вина.



Посему каждый вечер, робея и кланяясь,

Как старьёвщик с тряпьём у закрытых дверей,

Я меняю холодный пломбир на сознание,

Что сегодня кому-нибудь станет теплей.



Поднимаюсь заученной, тёмною лестницей

И стучу, а, люси, отвори, это я.

Что бы мне попросить за проклятое месиво?

Флот окурков? Цветов с кружевного белья?

 
 
 
Вайсман Татьяна
06 Август 2009 @ 18:09
Посмотрела. Понравилось.

Меня вот что потрясло: ну да, единообразие, протест... Но протестующие тоже ведь единообразны и одежда их смахивает на униформу. Особенно касается мальчиков-стиляг. Никуда не уйти человеку от приматской тяги сбиваться в группку и жаться друг к другу...
 
 
 
Вайсман Татьяна
02 Август 2009 @ 18:59
Сегодня пара-тройка френдов, укушенные неизвестной мухой цеце, изображала из себя полицию нравов. "Если кто думает о... не так, как я, а вовсе наоборот - убирайтесь из моей ленты, мрази".
Расфрендила, согласно просьбе, хотя и с превеликим сожалением.
А сейчас вот думаю: неужели это до такой степени невыносимо - когда мнений больше, чем одно?

З.Ы. Поскольку некоторые в след плевались, совершенно не понимая что случилось, поясняю: расфренд не за разницу во мнениях, расфренд за щелканье бичем и команду "АП!" френдленте.
 
 
 
Вайсман Татьяна
31 Июль 2009 @ 19:50

надо было родиться камнем, чтоб валяться, к примеру, в Каннах
и шлифованными руками на закате ловить волну,
чтобы круглый гранитный коржик тер босые ступни прохожим,
чтобы капли на теплой коже никому не вменять в вину.
надо было родиться льдиной, чтобы где-нибудь на Мальдивах
у туриста в коктейле дивном разбазаривать холодок,
чтоб, взлетая морозным ветром над тропическим марафетом,
ворошить силуэты веток, опрокинутые в ладонь.
время десять, играет промо. я не камень и это промах.
сверху лампа в стеклянной каске, снизу вышивка на джинсе.
роль известна, сюжет подобран, я стараюсь казаться доброй,
я вчера прочитала в сказке, что добро побеждает всех.
лето, луг, кутерьма цветная, на горе ветерок сминает
настоящая, ветряная — с хрипотцою тугая цепь.
солнце греет, на солнце тридцать, от себя никуда не скрыться —
я гремучий железный рыцарь с одержимостью на лице.
дома жарко и Дэвид Боуи, дома бабочки на обоях,
я опять не готова к бою — бой циничен и много пьет.
в джинсах тесно и два кармана, я не камень, а мне все мало.
я сегодня надолго, мама, только склею свое копье.
мне ведь, мама, совсем не трудно развязать ремешок нагрудный
и с тяжелой железной грудой сбросить душный хмельной азарт.
но скрипят на горе стропила, и растет под горой крапива,
и бежит до горы тропинка, отзеркаленная в глазах.
 
 
 
 
Вайсман Татьяна
Современный мир медицины достиг такого высокого уровня развития, что стал, в социальных категориях, ярким свидетельством нашего поведенческого отношения к уходу за внешностью и здоровьем друг друга. Начав с решения незначительных проблем, медицина взялась за лечение серьезных недугов и значительных телесных повреждений. Ее достижения как биологического феномена уникальны. Она стала рациональной, но мы в известной мере упускаем из виду ее иррациональные элементы. Для того чтобы это понять, важно различать серьезные и тривиальные случаи недомогания. Подобно любому другому животному, голая обезьяна может совершенно случайно сломать ногу или заболеть инфекционной болезнью. Но когда речь идет о тривиальных недугах, выясняется, что они совсем не то, чем кажутся на первый взгляд. К незначительным недугам обычно относятся так, словно это всего лишь слабо выраженные варианты серьезных заболеваний. Однако существуют убедительные доказательства того, что в действительности они скорее обусловлены примитивным желанием, чтобы о тебе позаботились. Медицинские симптомы отражают поведенческую проблему, которая лишь приняла вид физической проблемы, в действительности ею не являясь.
Типичные примеры недомоганий, отражающих приглашение к "косметической деятельности", как можно было бы их назвать, - это кашель, простуда, грипп, прострел, мигрень, желудочное расстройство, сыпь, ангина, разлитие желчи, тонзиллит и ларингит. Состояние больного не внушает опасения, но оно достаточно неприятно, чтобы можно было рассчитывать на повышенное внимание к себе со стороны окружающих. Симптомы недомоганий действуют так же, как сигналы, приглашающие к "косметическому" уходу, и требуют внимания со стороны докторов, медицинских сестер, аптекарей, родственников и друзей. "Пациент" провоцирует их сочувствие и заботу, и зачастую одного этого достаточно, чтобы вылечить болезнь. Прием таблеток и лекарств заменяет древние "косметические" действия и создает впечатление занятости, которое поддерживает отношения между "косметологом" и его пациентом в продолжение всего этого этапа социального взаимодействия. Точный характер препаратов не имеет особого значения, так что на этом уровне нет большой разницы между действиями современных врачей и первобытных знахарей.
Возражение против подобного истолкования незначительных недомоганий наверняка будет основано на доказательствах существования в природе вирусов и бактерий. Ответ на него в том, что в любом городе все мы постоянно подвергаемся воздействию вирусов и бактерий, но очень редко становимся их жертвами. Кроме того, одни индивиды в большей мере подвержены их воздействию, чем другие. Те представители нашего сообщества, которые весьма преуспевают или прекрасно приспособлены в социальном плане, редко страдают от болезней, при которых пациенту хочется, чтобы за ним поухаживали. Те же лица, у которых имеются временные или давнишние трудности социального характера, напротив, очень восприимчивы к ним. Самое любопытное - каким образом эти заболевания соотносятся с конкретными потребностями индивида. Допустим, некая актриса страдает от социальных стрессов. Что происходит в этом случае? Она теряет голос, у нее развивается ларингит, в результате чего она вынуждена прекратить работу и отдохнуть. О ней заботятся, за ней ухаживают. Социальные проблемы устранены (по крайней мере, временно). Если бы у нее на теле появилась сыпь, то можно было бы прикрыть ее одеждой и продолжать работать, хотя социальные проблемы не исчезли бы. Но сравним ее ситуацию с ситуацией борца. Потеря голоса была бы для него неубедительным поводом к приглашению "косметолога", зато сыпь на теле была бы идеальным для этого предлогом. Именно на этот недуг чаще всего жалуются своим докторам труженики ковра. Забавный факт. Одна известная актриса, которая славится тем, что появляется на экране в чем мать родила, находясь в стрессовом положении, болеет не ларингитом. У нее на коже появляется сыпь. Поскольку ей, как и борцам, приходится обнажаться, она выбирает "атлетическое" заболевание, а не то, что свойственно другим актрисам.
Если потребность в утешении ярко выражена, то и заболевание становится более тяжелым. Больше всего заботы по отношению к себе мы видим в младенческие годы, когда лежим в своих детских кроватках. Поэтому достаточно тяжелый недуг, способный уложить нас в постель, имеет то преимущество, что как бы возрождает утешительное внимание, которое оказывали нам в детстве. Мы можем подумать, что принимаем сильную дозу лекарства, но в действительности нам нужна сильная доза безопасности, которая и вылечит нас. (Речи о симуляции нет. В симуляции нет необходимости. Симптомы болезни вполне реальны. К поведенческому характеру относится причина заболевания, а не его проявление.)
В той или иной степени все мы - неудавшиеся утешители и утешаемые, так что удовлетворение, которое можно получить от ухода за больным, столь же существенно, как и причина болезни. У некоторых индивидов потребность заботы о ближнем настолько велика, что они даже могут активно способствовать возникновению и продлению болезни у того или иного знакомого, лишь бы иметь возможность полнее удовлетворить свое стремление кого-то утешать. Таким образом может возникнуть порочный круг, где отношения между утешителем и утешаемым выходят за рамки разумного. Дело доходит до того, что больной превращается в хроника, требующего постоянного внимания (и получающего его). Если бы "взаимно утешающая пара" такого рода узнала бы правду относительно их поведения, она стала бы яростно ее отрицать. Тем не менее удивительно, какие чудесные исцеления подчас бывают в тех случаях, когда происходит важный социальный подъем в окружении "утешителя - утешаемого" (медицинской сестры - пациента). Целители иногда используют такую ситуацию с поразительным успехом, но, к сожалению, многие болезни, с которыми они сталкиваются, имеют физические причины и физические последствия. Против них также работает и то обстоятельство, что физические последствия "заболеваний, вызванных потребностью в утешении", носят поведенческий характер и могут легко нанести непоправимый вред организму, если будут достаточно продолжительными или ярко выраженными. Если такое произойдет, то понадобится серьезное рациональное лечение.
 
 
Вайсман Татьяна
14 Июль 2009 @ 19:03
Как я нынче понимаю отшельников, гордо отвернувшихся от общества...

Итак, имеется некий верующий, ешиботник, первый ученик, мальчик из хорошей раввинской семьи, которому предстоит отличная карьера. И это вот чудо природы поспорило с кассиршей на автостоянке супера и отказалось платить за стоянку. Девица бросилась грудью на амбразуру (хотя выросши в Эфиопии врядли знакома с аналогичным подвигом времен ВОВ) и преградила чуду выезд. Чудо, не долго думая, наехало прямо на отличную работницу, спортсменку и комсомолку и поехало дальше.

Судья оправдал это чм... чудо, мотивируя свое решение тем, что пострадавшая его "простила", а карьеру мальчику не надо портить. Судья, между прочим, претендует на место в Высшем Суде Справедливости (БАГАЦ).

Уйду в пустыню!!! В глушь. Где нет судей неправедных. И где никто мне не скажет, что "Конек-Горбунок", возможно, не авторства Ершова.
 
 
 
 
 
Вайсман Татьяна
Меняю я своей Попрыгунье мотор. Меняю мотор и заодно сцепление, чтобы два раза не вставать. Меняю я Попрыгунье мотор и сцепление и это стоит астрономических денег.
Это стоит таких астрономических денег, что владелец гаража назвал сумму и покраснел, как маков цвет. Покраснел он, а я возьми - и попроси рассрочку: давай, мол, разделим астрономическую сумму на астрономическое число платежей. Услышал владелец гаража про астрономическое число платежей, встрепенулся и прибавил к сумме драконовский процент. Прибавил он к сумме драконовский процент и опять запылал маковым цветом.
Запылал он маковым цветом и захотел чувства себяхорошести. И говорит он ради чувства себяхорошести: - Я тебе дам машину на замену. Как я? Хороший?

Это, кстати, потрясающий южноизраильский обычай провозглашения самохорошести: - Как я? Хороший? (Эйх ани? Тов?). Самохорошесть можно провозглашать по любому поводу. Например, попытаться заплатить таксисту 5 шекелей вместо среднегородских 20-ти, сияя доброй улыбкой и горделиво вопрошая: - Эйх ани? Тов?

- Хороший ли ты? Хороший ли? Дай мне ощутить ключи от подменной машины на своей ладони и я отвечу на твой вопрос.
Ах, как огорчился моим недоверием искатель себяхорошести, потенциально хороший парень хотел как лучше. Все мы хотим как лучше. Хотим как лучше, а получается как всегда. Как всегда и получилось - подменная машина сбежала. Подменная машина отправилась в самоволку. Самостоятельно. А что? Потенциально хороший парень всех работников лично по головам пересчитал. Созвал весь кворум на форум и пересчитал. Все на месте, весь кворум до единого топчется по форуму, внеплановому перекуру радуется, а чрезмерно самостоятельная машина отправилась на прогулку в рабочее время! Отправилась на прогулку и наступила на горло песне себяхорошести. Наступать на горло песням - вообще непочтенное занятие.

Непочтенная и непочтительная машина затерялась в туманных далях. В тех туманных далях, из которых на меня укоризненно глядели глаза грустного белого пекинеса. Глаза грустного белого пекинеса нуждались в моем профессиональном внимании. И настоятельный зов туманных далей и грустных болящих глаз принудил меня прыгнуть в крадущееся мимо такси. Прыжок в крадущееся такси прервал мой безумный хоровод с гаражными работниками и принес радость избавления.

Продолжение следует.
 
 
 
Вайсман Татьяна
07 Июль 2009 @ 21:57
Сначала я заметила, что слегка пьянею от энергетических напитков. Тех, что обещают окрылять. Вчера я ухитрилась опьянеть от кваса. Теперь очередь кефира.
 
 
Вайсман Татьяна
06 Июль 2009 @ 16:37
Я не помню как и когда это случилось. Знаю только, что не очень давно. Одним прекрасным вечером я обнаружила, что романтический женоненавистник Атос больше не кажется мне ни благородным, ни привлекательным человеком. Когда юношеская жажда похождений проходит, как проходит лихорадка, понимаешь, что истинной силой (и связанными с ней добродушием, стойкостью, пренебрежением к карьере, славе и прочему такому) обладал именно Портос. А женщин привлекает сила, это аксиома. Мы просто не всегда бываем проницательны, определяя ее качество.
 
 
 
Вайсман Татьяна
Рассказывают, что нынче ультраортодоксы в Иерусалиме на светофоры нападают. Предлагаю светофорам политическое убежище в Беер-Шеве и гарантирую им хорошее отношение со стороны пешего населения.
 
 
Вайсман Татьяна
с одной стороны - как Ветеринар, то картина отвратная и омерзительная и прежде, чем приступать к лечению, следует унять рыдания, сочувственные и перепугу клиента, и боли пациента.

А если посмотреть на клиническую картину вольфартиоза с другой стороны - как Биолог, то картина прекрасна. Удивительно здоровая колония личинок, правильная полусфера, одна к одной, как зернышки в подсолнухе.

И пока я очищала театр биовоенных действий, мне пригрезилась битва двух фракций общества "Дай животным жить". Одна фракция ввязывалась в битву с лозунгом "Пес страдать не должен", а другая бросалась в гущу боя, вопя "Личинки - тоже люди!" - в смысле жить хотят.

Воздаяние за уничтожение личинок не заставило себя ждать и на обратном пути полетел какой-то шланг - еле доехала, подпаивая радиатор минеральной водой. И в гараже говорят - мотор менять надо. Быстрое воздаяние - это хорошо, я считаю. Убитые личинки укоризнено мне снились.

Я подумала, что обычай обрезания у ближне- и среднеазиатских народов как-то связан с вольфартиозом. И был в свое время остроумной и передовой медицинской технологией.
 
 
 
Вайсман Татьяна
28 Июнь 2009 @ 19:49
7.000 детей, отобранных у родителей, ждут приемную семью

Интересно, нужна непременно семья или одиночке тоже позволят опекать ненужных детишек? Надо бы узнать.
 
 
 
Вайсман Татьяна
26 Июнь 2009 @ 18:53
Всякий раз, натыкаясь на аббревиатувру BBC, я ее неизменно читаю, как вэ-вэ-эс, хотя в 4-х случаях из 5-ти речь идет о би-би-си.
 
 
 
Вайсман Татьяна
Лошадь сдохла – слезь!
Казалось бы, все ясно, но...
Мы уговариваем себя, что есть еще надежда
Мы бьем лошадь сильнее
Мы говорим: "Мы всегда так скакали"
Мы организовываем мероприятие по оживлению дохлых лошадей
Мы объясняем, что наша дохлая лошадь гораздо "лучше, быстрее и дешевле"
Мы организовываем сравнения различных дохлых лошадей
Мы сидим возле лошади и уговариваем ее не быть дохлой
Мы покупаем средства, которые позволяют скакать быстрее на дохлых лошадях
Мы изменяем критерии опознования дохлых лошадей
Мы посещаем другие места, чтобы посмотреть, как там скачут на дохлых лошадях
Мы собираем коллег, чтобы дохлую лошадь проанализировать
Мы стаскиваем дохлых лошадей, в надежде, что вместе они будут скакать быстрее
Мы нанимаем специалистов по дохлым лошадям.

Если лошадь сдохла – слезь.

Утащено у manyam. Там и на иврит переведено, если кого интересует.
 
 
Вайсман Татьяна
17 Июнь 2009 @ 19:01
и озирая свой и чужой жизненный опыт, я сделала открытие.

Вот говорят, "поиск любви", "поиск любви". А ты им "нет-нет". А они тебе "да-да". Но мне же лучше знать! А они - ничего подобного, это сопротивление. А я им - вы чего сказать-то хотели? Несогласная я - так конечно же сопротивление.

Нет, ну кому лучше знать - была любовь или нет? Я же там внутри была (и не только я), а вы тут исключительно по гипотезам среднее арифметическое выводите!

На самом деле у человечества теперь не так уж плохо дело с любовью обстоит. С чем дело действительно плохо - так это с уважением, чувством следующего, более высокого уровня. Жаль, никак нельзя создать религию уважения, как когда-то создали религию любви: уважение - такая уж штука, кроме всего прочего уважает и верования.
 
 
 
 
Вайсман Татьяна
13 Июнь 2009 @ 09:55
Глава третья

Индивид умер, да здравствует масса! Вот тот суровый факт, который открывает для себя наблюдатель современного общества. В результате упорной и ожесточенной борьбы массы, кажется, повсюду одержали поразительную и бесповоротную победу. Именно они ставят новые вопросы и вынуждают изобретать новые ответы, поскольку их сила является реальностью, с которой отныне нужно считаться.

"В течение последних тридцати лет, - утверждает немецкий философ Кассирер, - в период, раздкляющий две мировые войны, мы не просто прошли через тяжелый кризис в нашей политической и социальной жизни, но он также поставил нас перед совершенно новыми теоретическими проблемами. Мы произвели эксперимент по радикальной ломке некоторых форм политической мысли. Были поставлены новые вопросы и даны новые ответы. Проблемы, незамеченные политическими мыслителями восемнадцатого и девятнадцатого веков, неожиданно вышли на первый план. Самой важной и вызывающей беспокойство чертой эволюции современного политического мышления становится, быть может, появление новой власти: власти мифического мышления**."

Бесспорно, в этот период, который начинается перед первой мировой войной и продолжается до сих пор, произошло слишком много событий, которые решительно перевернули политическое мышление и практику. Но то, что эти пертурбации отмечаются появлением мифического мышления, является, - и психология толп это предвидела, - превратностью нашествия масс. Она, однако, не ограничивалась
констатацией фактов. Разумеется, наука должна описывать явления, искать причины, предвидеть результаты. Но она непременно должна также разрабатывать методы практической деятельности и намечать логику действий в соответствии с обстоятельствами. А зачем знать, если нельзя действовать? Зачем распознавать болезни, если мы бессильны их лечить? Раскрывая причины, мы отвечаем только на вопрос "почему?". А предлагая практическое решение, мы отвечаем на вопрос "что делать?". Он имеет бесконечно большую значимость, чем первый, поскольку любознательность является уделом немногих, а действие - ежеминутной необходимостью.

Психология толп была создана, чтобы отвечать одновременно на оба вопроса. Прежде всего, она заявляет о своем намерении раскрыть "почему?" массового общества. "Это нужно для того, чтобы объяснить правящим классам, что делать перед лицом масс, путающих всю политическую игру - игру, из которой они уже не выйдут в обозримом будущем. Короче говоря, она стремится разгадать загадку формирования масс, чтобы подойти к разгадыванию гораздо более тревожащей загадки - как ими управлять.

"Знание психологии толп, - пишет Ле Бон в манифестеновой науки, - для государственного деятеля определяет собой не возможность управления ими - сегодня это стало сложно - а, по крайней мере, средство не идти у них на поводу"

Итак, психология толп становится самым главным предметом новой политики. Ее первопроходцы и когорта их последователей были убеждены, что нашли здесь Ариаднову
нить лабиринта отношений власти, в котором, не зная его достаточно, блуждают и руководимые, и руководители. С самого начала авторы борются со старой политической точкой зрения, основывающейся на заинтересованности и рассудке, или расчете. То есть точкой зрения на человека, которая принимает во внимание поведение промышленника, рабочего, отца семейства и др. исключительно сквозь призму их объективных гражданских интересов. Нацеленный на осознание того, что он может заработать или потерять, человек действует исключительно в соответствии с этими интересами и заглушает свои чувства и верования.

Психология толп не считает, что человек в целом ведет себя так, чтобы получить максимальную личную выгоду и устанавливает социальный контакт с другим наподобие рыночной сделки между покупателем и продавцом, когда он вступает в партию или голосует за какого-то кандидата. Эта иллюзия рождается из-за того, что классическая политика стремится сравнять ров, который разделяет общество и природу, применяя к той и другой одни и те же способы мышления, одни и те же практические подходы. Конечно, по мере того, как наука и техника день за днем одерживают беспрецедентные победы, наглядно доказывая силу своей логики, их принимают за модель в каждой сфере жизни. Следуя научным путем, мы властны, как нам кажется, добиться в политике прогресса, аналогичного прогрессу в экономике, статьхозяевами и обладателями общества, как мы ими стали по отношению к природе. Рано или поздно мы пришли бы к созданию отношений между руководителями и подчиненными, коллективных отношений между людьми, очищенных от страстей, любви и ненависти, идентичных отношениям с предметами. Одним словом, согласно формуле Сен-Симона, который подводит итог этой эволюции, от управления людьми перешли бы к управлению вещами.

Эта классическая точка зрения нам хорошо знакома. Стержнем ее являются общность интересов, рациональность политического действия и его прогресс, параллельный прогрессу знаний и общества. Отсюда вытекает и его практика. С совершенно научной сдержанностью она разделяет логику и верования, фактические суждения и чувства для того, чтобы принимать решения и заставлять следовать им. Она обращается к разуму, к смыслу вещей, помогающему людям уяснять проблемы и делать выбор среди возможных решений. Она полагает, что легче всего мобилизовать людей, приведя их к
осознанию своих классовых, национальных и других интересов, а также смысла ситуации** . А тем самым и целей, которых они могут достичь сообща.

Психология толп обвиняет эту классическую точку зрения в недооценке роли толп и тех последствий, которые влечет за собой их существование. С одной стороны, люди, сформировавшиеся в рамках классической школы, не учитывают силы страстей и верований. Они полагаются исключительно на интеллект, чтобы убеждать, на расчет, чтобы победить трудности. Неистовая сила коллективных чувств приводит их в замешательство, разнузданность поведения людей, собравшихся вместе, их удивляет, а преувеличенность речей и поступков вызывает у них отвращение как недостаток вкуса. Их понимание допускает только уловки, компромиссы между людьми из хорошего общества. Характер? Они не принимают его в расчет или высмеивают. За неимением мужества множество государственных деятелей выглядят сомневающимися и смущенными, нерешительными или болтливыми и не выполняют своих задач. Они рассуждают беспринципно и неубедительно. Они совещаются, не принимая решений, и действуют только наполовину, остальное отдавая на волю случая. Упрек, который делают теоретики психологии толп, аналогичен тому, что Троцкий адресовал социал-демократу Каутскому: когда осознается относительность вещей, то не находится
смелости применить силу, ни, добавим, силы противостоять массам. Из этого следует, что демократы открывают путь тирану, требуют Цезаря как освободителя, подготавливают притеснение как свободу. Вот такой парадокс: свобода взывает к
тирании. Разум - это приговор политике, а политика - могила разума.

В целом, этим руководителям изменяет инстинкт, который только и помогает понять массы, заставляет сердце биться в унисон их чаяниям, слышать мощный голос толпы вместо нашептывания советчиков и льстецов. У них никогда нет нужного слова или нужного жеста в необходимых случаях. Им недостает воли к власти, даже если есть амбиции. Поддающиеся сомнениям, которые подтачивают их, сбитые с толку событиями, которые их изумляют, они вначале встают в тупик, а затем выбиваются из колеи. Вывод кажется вполне определенным: без инстинктивного ощущения массы нет ве
ликого политического лидера.

С другой стороны, классическая политика игнорирует элементарные сведения о психологии масс. Растворившиеся в массе индивиды утрачивают свои личные интересы, чтобы подчиниться общим желаниям, точнее тем, которые как общие преподносят им вожди. Работающие или безработные, пленники городской нервозности, подверженные провоцирующим влияниям городского существования, они не располагают ничем, даже временем размышлять. Они находятся в постоянной зависимости от других во всем, что связано с жилищем, с питанием, с занятостью или с идеями. С этого времени их интересы утрачивают свою значимость и побудительную силу, переставая тормозить желания, которые всебольше обостряют положение.

"Род человеческий не может выдержать большой доли реализма", - писал великий английский поэт T.S.Eliot. Толпы выдерживают его еще меньше, и это второе следствие. Однажды собранные вместе и перемешанные, люди утрачивают
всякую критичность. Их совесть отступает перед силой иллюзий, как плотина сносится разбушевавшимися водами. Поставленные перед невозможностью отличить реальное от воображаемого, то, что они видят на самом деле, от кажущегося,
они теряют способность принимать правильное решение, самое здравое из предлагаемых им суждений.

Итак, люди, составляющие толпу, ведомы беспредельным воображением, возбуждены сильными эмоциями, не имеющими отношения к ясной цели. Они обладают удивительной предрасположенностью верить тому, что им говорят. Единственный язык, который они понимают, - это язык, минующий разум и обращенный к чувству.

Эти элементарные рассуждения показывают, что всякая политика, основывающаяся на интересах и разуме человека, особенно в массовом обществе, смотрит на факты сквозь розовые очки абстрактных экономических и социологических теорий, искажая эти факты. И она не видит человека в полном объеме, она слепа к его эмоциям и памяти, к его желаниям и мифам. Свои собственные иллюзии она принимает за реаль
ность. Созданная и управляемая научными моделями, такая ясная, логическая власть годится для кучки философов, ученых и государственных деятелей. Но для масс она остается совершенно чуждой.

Конечно, можно воображать массы иными, чем они есть на самом деле, можно надеяться, что их значение ослабнет, как это было в прошлом. Тогда, быть может, они были бы готовы к выбору и поддержанию совершенно разумной власти.

Но эта утопия предписывает им качества, совершенно противоположные их собственным, то есть качества индивида. Пытаться управлять большинством людей, используя чуждые и непостижимые для них средства, - путь невозможный и заранее обреченный на неудачу. Бессмысленно было бы пытаться их перевоспитывать, сделать их иными, чем они есть, стремиться изменить их психологию или свести ее к психологии индивидов, составляющих толпу. Не изменить законов природы, разных для отдельно взятого атома с обычным уровнем энергии и скопления атомов, где этот уровень доводится до высоких энергий. С одной оговоркой, однако: вначале нужно познать законы человеческих скоплений. И обращаться не к их понятливости, а к их чувствам любви или ненависти, мстительности или виновности. Вместо того, чтобы будить их интеллект, лучше стоит разбудить их память. Поскольку в настоящем они распознают меньше очертаний будущего, чем следов прошлого. Они воспринимают не то, что изменяется, а то, что повторяется. Любой, кто намеревается управлять
людьми, должен был бы проникнуться идеей, что психология масс отворачивается от психологии индивидов. Последние, взятые по отдельности, добиваются успеха на пути анализа или опытным путем исследуя реальность. Первые пользуются не менее эффективным средством - сердцем, страстно влюбленным в идеал человека, который его воплощает:

"Логика, которая их направляет, - мог написать Марсель Пруст по поводу наций, - совершенно внутренняя, постоянно изменяемая страстью, как логика людей, столкнувшихся в любовной или семейной ссоре, ссоре сына с отцом, кухарки с хозяйкой, жены с мужем**."

В цивилизованном обществе, утверждает психология толп, массы возрождают иррациональность, которую считали исчезающей, этот рудимент примитивного общества, полного отсталости и культов богов. Вместо того, чтобы уменьшаться
в процессе развития цивилизации, ее роль возрастает и укрепляется. Вытесненная из экономики наукой и техникой, иррациональность сосредоточивается на власти и становится ее стержнем. Это явление нарастает: чем меньше времени люди посвящают заботам об общественном благе, тем меньше у них возможностей противостоять коллективному прессингу. Разум каждого отступает перед страстями всех. Он оказывается бессильным господствовать над ними, поскольку эпидемию невозможно остановить по своей воле.

Я повторяю и настаиваю на этом. Классическая политика основана на разуме и интересах. Она обрекает себя на бессилие, поскольку подходит к массе извне, как к простой сумме индивидов. Это происходит не из-за недостатка изобретательности или волевого начала, не из-за неспособности составляющих массу людей из бедных слоев осознать свои интересы и действовать разумно. Напротив, все желали бы установления такого государства, такой демократии, о которой рассуждали теоретики и государственные деятели. Иначе не замысливали бы такого порядка, не стремились бы к его установлению. А если не удается добиться успеха и все приходит к своей противоположности, это потому, что толпа затягивает в себя, в свой коллективный водоворот. И тогда дело принимает другой оборот вопреки предусмотренному, вопреки
психологическим законам. Человек-индивид и человек-масса - это две разные вещи, как достояние в один франк и в миллион. Эту разницу я подытожил бы одной фразой: индивидаубеждают, массе внушают.

Ведь демократические идеалы, придуманные меньшинством и для меньшинства, какими бы абсолютными достоинствами они ни обладали, препятствуют, кроме исключительных случаев, формированию стабильного политического режима. Из-за необходимости соответствовать чаяниям большинства, звучать в унисон человеческой природе, эти
идеалы рассыпаются в прах. Погоня за ними порождает лишь глубокое разочарование. А нужен режим, основанный на разделяемых верованиях. Режим, исходящий из подчиненности масс одному человеку, как отец расчитывает на послушание своих детей. Когда такой режим установится, тогда и будут решены проблемы большого города.

Подытожим вкратце суть сказанного. Толпы ниспровергают основы демократии, заложенные либеральной буржуазией и восстановленные социал-демократами. Они стремились к управлению посредством элиты, выбранной на основе всеобщего избирательного права. Их политика, определяемая экономическими и техническими реалиями, и отказывающаяся видеть реалии психологические, обрекает их на перманентную слабость, так как эти последние меняют все дело. Они, можно сказать, обманываются в обществе, в нацииях, в конечном счете, в эпохе. Но именно такая революционная или контрреволюционная эпоха увлекает массы. А поэтому она требует новой политики.

Когда массы налицо, задача политики их организовать. Привести их в движение могут две вещи: страсть и верования, следовательно, нужно принимать в расчет и то, и другое. Всякий раз, когда люди собираются вместе, их охватывают одни и те же эмоции. Они, объединяются в какой-то высшей убежденности. Они идентифицируют себя с персоной, которая избавляет их от одиночества, и поклоняются ей. Таков вкратце процесс, превращающий сообщество индивидов в коллективного индивида. Их интересы - это не более, чем перчатки страсти. Снимите перчатки - руки остаются, отсеките руки - и перчатки становятся бесполезными. Их разум - это не более, чем пена сильных и неизменных убеждений.

Это объясняет характер политических действий. Грамши сказал об этом гораздо лучше, чем я мог бы это сделать:

"Политика является непрерывным действием и дает рождение непрерывно действующим организациям, в чем она совершенна идентична экономике. Но она также и отличается от нее, и поэтому можно говорить отдельно об экономике и политике, и можно говорить о "политической страсти" как о непосредственном побуждении к действию, которое рождается на "неизменной и органической" почве экономической жизни, но
превосходит ее, в накаленной атмосфере запуская в ход чувства и стремления, исходя из которых один и тот же расчет индивидуальной человеческой жизни подчиняется законам, совершенно отличным от законов индивидуальной бухгалтерии."

Тем самым в политической жизни действительно имеется явная ассиметрия, сильно препятствующая нахождению точки равновесия и стабильности. Когда люди действуют в
материальном мире, чтобы производить и выживать, их техническая и экономическая деятельность подчиняется закону, основанному на разуме. И с течением времени можно наблюдать растущую рациональность и методов, и знаний. Чтобы добиться успеха, важно подчинять средства цели исследования, постоянно соотноситься с результатами эксперимента. Такую возможность обнаруживают и основанные на логических принципах машины, именно поэтому их использование постоянно ширится.

Отношения же между людьми, напротив, отмечены фактором иррациональности. Отрешиться от нее невозможно, особенно, если стремиться мобилизовать массы во имя позитивных или негативных идеалов. Рейх, и не он один, показал губительные последствия такой недооценки и то, в какой степени она способствовала победе нацизма в Германии:

"Благодаря работам Маркса, Энгельса, Ленина было гораздо лучше известно об экономических условиях прогрессивного развития, чем о регрессивных силах. Совершенно игнорировался иррацмнализм масс. Именно поэтому либеральная эволюция,
на которую многие так надеялись, застопорилась и пошла
вспять к авторитарному разложению"

В самом деле, социальная машина омассовления людей всегда делает их более иррациональными и не дает возможности ими управлять посредством разума, будь намерения тех, кто держит рычаги управления даже самыми благородными.
Эта ассиметрия в политике имеет три аспекта:

Прежде всего, пропасть, разделяющая две сферы человеческой жизни. Рациональное мышление и практика замыкаются на управлении вещами и богатствами. Они изобрета
ют все более многочисленные эффективные и автоматизированные орудия и инструменты. Руководство людьми, в том числе и политическая власть, наоборот, отторгают это мышление и эту практику. В этой сфере общество создает только лишь верования и влиятельные идеи. Одни, прекрасные, проповедуют справедливость и эмансипацию. Другие, жестокие, пропагандируют месть и угнетение. Они служат для того, чтобы обезличить людей и мобилизовать их. Для этой цели их отливают в определенную форму догматической религии, заготовленную заранее. Такова цена того, что идея может стать своеобразным катализатором для масс, и марксизму пришлось ее заплатить.

Второй аспект - это простая иррационализация масс в чистом виде. Она проявляет себя в разгерметизации эмоциональных сил, которые в подземелье ожидают случая вырваться с вулканической силой. Эти силы, вовсе не побежденные, выжидают благоприятного момента, чтобы снова вернуть себе господство. Он наступает, когда люди, раздраженные каким-то кризисом, собираются вместе. Тогда совесть индивидов теряет свою действенную силу и не может больше сдерживать их импульсов. Эти неосознанные эмоции - настоящие кроты в историческом пространстве, они используют его, чтобы оккупировать незанятую сферу. То, что поднимается на поверхность не ново, оно существовало, не обнаруживая себя, в спрессованном виде; это подспудные силы, более или менее сконцентрированные и подавленные, сформированные и готовые к вступлению в действие. Массы увлекаются их потоком, подстегиваемые паникой или энтузиазмом, по мановению волшебной палочки вожака, который становится во главе
их. А завороженный наблюдатель может воскликнуть вместе с Шекспиром: "Это бич времени, когда безумные ведут слепых". Как точно, не правда ли? Когда задумываешься о Гитлере, о Пол Поте и tutu quanti, этих одержимых, которые управляют незрячими массами силой страха и надежды. Впрочем, эти экстремальные случаи заставляют нас ощутить - так же, как болезни дают знания о состоянии здоровья - то, что происходит в обычных ситуациях: власть осуществляется через иррациональное.

И вот третий, и последний аспект. Во многих областях: в технике, экономике, демографии и т.п. - наблюдаемый прогресс идет от меньшего к большему: улучшаются методы работы, возрастают скорости, множатся обмены, возрастают популяции и так далее. В политике же прогресса нет; здесь его не более, чем в искусстве или морали. История учит, что, по всей видимости, власть одними и теми же приемами, в одних и тех же условиях проявляется и повторяется из поколения в поколение. Господство большинства над меньшинством беспрестанно возобновляется и повторяется бесконечно.

"Пример, - пишет Фрейд, - придающий этим отношениям неизменную значимость врожденного и неискоренимого неравенства людей, - это их тенденция разделяться на две категории: лидеров и ведомых. Последние составляют громадное большинство, они испытывают потребность в авторитете, который принимал бы за них решения и которому бы они подчинялись безгранично."

Напрасно было бы говорить о восхождении к обществу без богов и хозяев, так как лидеры среди нас поминутно возрождаются. Именно такое отсутствие прогрессивного движения и объясняет автономию политики и противопоставляет ее всему остальному. Эволюционные процессы в истории ее почти не затрагивают. Во всех обществах, даже наиболее развитых, в том, что касается власти, прошлое господствует над настоящим, мертвая традиция опутывает живую современность. И если желают на нее воздействовать, нужно влиять на людей, обращаясь к самым древним слоям их психики.
Можно одной фразой подытожить этот контраст: экономика и техника следуют законам истории, политика должна следовать законам человеческой природы.

Современное общество, отмеченное столькими несоответствиями материального и духовного порядка, заостряет каждый из этих трех аспектов. Все, что можно сделать, - это приспособить имеющиеся в распоряжении инструменты и познания к неизменным свойствам внешней и внутренней жизни людей. Важнейшим всегда остается то, что политика - рациональная форма использования иррациональной сущности масс. Это подтверждает их психология. Любые методы, которые предлагаются в качестве пропагандистских, любые приемы внушающего воздействия вождя на толпу руководствуются этим. Они играют на чувствах людей, чтобы превратить их в коллективный и обезличенный материал. И мы знаем, как великолепно они этого достигают.

Высвобождение иррациональных сил толкает к тому, что вождь становится решением проблемы существования масс. Некоторые верят в совершенно иное решение. Они предлагают создавать политические партии, идейные движения или учреждения, способные контролировать массы. Но все же любая партия, любое движение или учреждение рано или поздно обзаведутся каким-нибудь лидером, живым или умершим. Итак, второе решение и не расходится с первым, и не исключает его. Все они обладают цезарианским элементом, который входит в состав власти, как водород входит в состав материи: это ее универсальный компонент. Понять его истоки
и раскрыть, в чем он состоит - вот один из самых трудных разделов науки. Каждая выдвигает объяснение, основанное на изучаемых ею фактах. Начиная с Тарда, психология масс развивает свое. Источником и прототипом всякого рода авторитета является отец. Его влияние в незапамятные времена возникло вместе с семьей. Оно сохраняется и ширится в современных массах людей, вырванных из их семей. История
политических режимов по сути представляет лишь медленные изменения власти отцовского типа. С первых попыток раскрыть механизмы этой истории, существующие под видом бюрократии, партии, государства и т.п. обнаруживались лишь определенные развновидности примитивной власти главы семьи, образцового и идеального.

Когда массы стали возникать то там, то тут, это объяснение вызвало возмущение, так как не допускалось, чтобы вождь разрешил проблемы масс так же, как отец разрешает проблемы семьи. Но что мы видим каждый вечер на телевизионных экранах? Там ликующие толпы мусульман устраивают овации имаму Хомейни, возвратившемуся из изгнания, здесь толпы христиан, спешащие на встречу с папой Иоанном-Павлом 11, который прибыл на паломническом самолете, чтобы принести им свое благословение; а в другом месте светские массы в энтузиазме столпились вокруг одного из своих
шефов, чтобы петь ему дифирамбы.

Средства массовой информации делают нас участниками и современниками всего этого омассовления планеты, всех этих восторгов и экстатических коленопреклонений. Идолопоклонство перестало быть экзотикой и какой-то неожиданностью в развитии событий. Народ с неимоверной скоростью переносится от восторженного свободолюбия к жесткому подчинению. Его аморфная структура превращается в структуру, сосредоточенную вокруг одного человека. Тех, кто сопротивляется или хотя бы отдает себе отчет в происходящем, мало. Надо полагать, что массы находят удовольствие в каком-то бессознательном побуждении гнуть спину. Тард утверждает
это без колебаний:

"Много говорилось - и это было выигрышной темой для ораторских выпадов, - что нет ничего более упоительного, чем чувствовать себя свободным, освобожденным от всякого подчинения другому, от всяких обязательств перед другим. И, разумеется, я далек от отрицания этого столь благородного чувства, но я его считаю бесконечно менее распространенным, чем декларируемым. По правде говоря, для большинства людей неизъяснимая прелесть связана именно с подчинением, доверчивостью, чуть ли не влюбленной услужливостью по отношению к обожаемому властелину. После падения Империи таковыми были защитники галлороманских городов, сейчас - спасители наших демократических и революционных обществ, ставшие предметом восторженного идолопоклонства, страстного преклонения."

Отчего же такая тесная связь с вождем? Оттого, что он просто и наглядно предлагает толпам ответы на их вопросы, он дает имя их анонимности. Не рассудочно, не по расчету, а гораздо глубже, интуитивно, они хватаются за него, как за абсолютную истину, дар нового мира, обещание новой жизни. Сказав "да" вождю, экзальтированная масса меняет веру и преображается в полном смысле этого слова. Эмоциональная энергия бросает ее вперед и придает ей как мужества переносить страдания, так и бесчувственности, необходимой для совершения насилия. В подтверждение вспомним революционные войска, которые воодушевленные шли под знаменами Наполеона через всю Европу.

Энергию, которую массы черпают в своих грезах и иллюзиях, лидеры используют, чтобы нажимать на рычаги управления государством и вести множество людей к цели, продиктованной разумом, а иногда и наукой. Генерал де Голль, один из тех, кто, как мы увидим, лучше других усвоил доктрину психологии толп, распознал ее практический смысл:

"Великой была жизненная ситуация, но, возможно, мне удалось в какой-то степени овладеть ею, поскольку у меня была возможность, по словам Шатобриана, "вести французов, опираясь на их мечтыT."

Народный опыт подкрепляет эту уверенность: от общей идеи к конкретному действию, от разума одного человека к движению массы самая короткая дорога проходит через мечты. Когда иллюзии утрачиваются, слабеют, человеческие общности вместе со своими верованиями приходят в упадок, они мертвеют и опустошаются, утратив самое существенное, как тело, лишенное крови. Люди больше не знают, за кем следовать, кому подчиняться, во имя кого жертвовать собой. Ничто и никто их больше не обязывает к дисциплине, необходимой для цивилизованного труда, ничто и никто не питает их энтузиазма или страсти. Мир восторгов, мир преданности оказывается опустевшим. И тогда обнаруживаются признаки паники. Страшит возвращение к мертвому безразличию камней пустыни или, в современном варианте, Государства. Никто никому там больше не друг и не враг. Практически исчезли границы группы или города. Место народа занимает аморфная совокупность индивидов. В массовом обществе, подобном нашему, "нищета психологии масс" излечивается лидером, при условии, что он устранит опасность паники. Так, Наполеон в момент окончания Французской революции восстановил в толпах объект боготворения, утраченный ими, и
сотворил для них идеал, ради которого они были готовы пожертвовать всем, включая жизнь и свободу.

"Фюрер, - до наблюдению Брака, - является признаком некоторой системы ценностей и носителем динамики этой системы. Он появляется прежде всего как символ системы. Качества его ума и его действия имеют лишь второстепенное значение"

Итак, что же делать, когда массы уже налицо? Две вещи, отвечает психология толп: открыть вожака в их среде и управлять ими, взывая к их страстям, верованиям и фантазии. Можно было бы усомниться в первой, полагая, что личности играют лишь второстепенные роли в истории или даже вовсе не играют никакой роли. На самом же деле знание этой психологии заставляет принимать их в расчет при решении проблемы. Прежде всего и в особенности потому, что каждый верит в это, включая тех, кто не должен был бы так считать. Собеседнику, который отстаивал в разговоре с ним решающую роль масс, руководитель югославской коммунистической партии Тито живо возразил: Вздор все это, исторические процессы часто зависят от одной личности*.

Таким образом, психология масс отвечает на вопрос "что делать?", поставленный нашим временем, предлагая иную политику. Она ее отрывает от эмпирии, стремясь пред
ложить четкое решение проблемы, которая не так уж незначительна. Отсюда роль, которую играет внушение для создания массы, и роль вождя, приводящего ее в движение. Сейчас пока речь идет только о предложенном решении, без развернутых пояснений. В последующих главах я представлю доводы в его пользу. Но один из этих доводов я приведу прямо сейчас, чтобы понятнее было то исключительное внимание,
которое эта наука уделяет такому решению. Вот он: стихийно массы стремятся не к демократии, а к деспотизму.
 
 
 
Вайсман Татьяна
я давно уже перестала задавать бессмысленный вопрос "Кто виноват?" - потому, что ответ на него совершенно бесполезен для исправления ситуации.
А вот быстрое придумывание пяти-шести планов, отвечающих на вопрос "Что делать?" - как раз то, что реально нужно в аховых случаях.
Потом, когда все уладится - можно, конечно, и поиграть в возмездие и поискать виноватых... Но держу пари - ни среди бесноватых с факелами, ни среди кричащих "ату!" не будет тех, кто сделал все возможное и невозможное для улучшения своей судьбы.
 
 
 
Вайсман Татьяна
Глава 2
ВОССТАНИЕ МАСС

Для того, чтобы родилась наука, недостаточно одного только существования феномена - он известен уже тысячи лет. Недостаточно и его причудливого своеобразия, привлекающего некоторых ученых, неравнодушных к новизне. Необходимо также, пусть эпизодически или безобидно, чтобы он распостронялсян настолько быстро и повсеместно, не давал бы людям спать, становясь проблемой, которую нужно решать безотлагательно. Кто занимался товарно-денежным обменом до того, как рынки заполонили мир? Кто интересовался истерией до того, как душевнобольных стали изолировать, а душевные болезни в полной мере заявили о себе? Никто или почти никто. Так и внушение или влияние властны превращать личностей в массы, но они извлекаются из глубины здравого смысла и заявляют о себе, они становятся центральной темой психологии толпы, лишь когда они ширятся и приобретают определенный размах. Их обнаруживает почти повсюду каждый, наблюдая, какие метаморфозы испытывают люди, окунувшиеся в массу, бурлящую на улицах, в конторах, на заводах, политических митингах и т.д. Да, к концу прошлого века внушение превратилось в явление повсеместное благодаря череде кризисов, основательно потрясших общество. И вот симптомы:

- крах под упорным натиском капитала и революций старого докапиталистического режима.
- дал трещины и начал разваливаться устойчивый мир семьи, соседских отношений, сел.
- в своем падении он увлек за собой традиционные религиозные и политические устои, а так же духовные ценности.
- вырванные из родных мест, из своей почвы люди, собранные в нестабильные городские конгломераты, становились массой.
- с переходом от традиции к модернизму на рынок выбрасывается множество анонимных индивидов, социальных атомов, лишенных связей между собой.
Этот сдвиг немецкий социолог описал с помощью замечательной метафоры перехода от теплого - естественного и непосредственного, основанного на кровных узах сообщества соседей, от родственности убеждений - к холодному, искусственному конгломерату и принуждению, базирующемуся на согласии интересов, на выгодах, которые одни могут получить через других, и на логике науки. Эта метафора имела
большой резонанс, поскольку она иллюстрирует один из важных аспектов перелома, возникшего при переходе от вчерашнего общества к сегодняшнему.

Быстрая механизация промышленности, символизирующаяся паровой машиной, и концентрация мужчин, женщин и детей, превращенных заводом в массу, отданных в повиновение машине, эксплуатируемых предпринимателями, превращают города в поля сражений: новые бедные противостоят здесь новым богатым. Эти последствия во всех странах выражаются в резком и мощном подъеме рабочего класса. Он вооружается новыми средствами борьбы, например забастовка, и оснащается новыми, еще невиданными формами организации: профсоюзами и партиями, которые направляют этот человеческий поток, обеспечивают его кадрами и меняют расстановку сил в политической игре. В то время "чернь" выходит на улицу не для того, чтобы чествовать какого-нибудь святого заступника, участвовать в карнавале или устраивать жакерию: она борется со своими хозяевами, освистывает патронов, которые не занимаются их проблемами, и требует положенного. Английский историк Hobsbawn отмечает перманентный характер требований:

"Чернь выступала не только в знак протеста, но с совершенно определенной целью. Она предполагала, что власти будут восприимчивыми к ее волнениям и немедленно пойдут на какие-либо уступки: толпа манифестантов представляла собой не только какое-то скопление мужчин и женщин, движимых Целью, но постоянную сущность, хотя и редко стабильно организованную"

Этот текст четко выявляет существование толпы или черни, место ее скопления - улицу и ее действия протеста. Он особенно подчеркивает их угрожающий характер,
способный одним своим присутствием заставить власти пойти на уступки.

Рабочий класс все более и более загорается идеалами грядущей революции, генеральную репетицию которой инсценируют его руководители. Быть может, социализм и был новой идеей, отпочковавшейся от бессмертного мифа о справедливости. Но он однако будил у многих память о терроре и разрушении. А особенно во Франции, где со времен Великой революции революции и контрреволюции следовали одна за другой и никто не мог предвидеть конца. Разве не главная проблема социальной реформы - это проблема консенсуса, обретенного нравственного единства? Судя по ходу вещей, это не консенсус и единство, а баррикады, кровопролитные уличные бои с равномерными промежутками времени. Они предвосхищают будущие времена и являются осязаемыми признаками втягивания новых человеческих масс в орбиту истории.

Наконец, и это еще одна черта эпохи, в скученности больших городов выковывается новый человек. "Кишащий город, город, полный грез" для поэта; город, полный разочарований для рабочего человека. На его необъятном рынке рождается массовая культура и массовые формы потребления. Один за другим на подмостках общества появляются коллективный служащий, коллективный интеллектуал, коллективный потребитель: стандартизированными становятся мысли и чувства. Все эти "Циклотроны", эти социальные ускорители низводят индивидов до уровня все уменьшающихся частиц. Они обрекают их на существование анонимное и эфемерное.
Гигантский штамповочный станок уже выполняет свою роль фабрики коммуникаций: он отливает умы в единообразные, стандартные формы и обеспечивает каждой человеческой
единице соответствие заданной модели. Эта эволюция не противоречит Грамши, который отмечал

"тенденцию к конформизму в современном обществе более обширную и глубокую, чем раньше: стандартизация образа мысли и действия, достигает национального или даже континентального размаха"

Тем самым возвещается появление нового человеческого типа человека-массы, полностью зависимого от других, обработанного этим исключительного размаха конформистским течением. Он подвергается по сути дела двум типам конформизма: один спускается сверху - от меньшинства, а второй снизу - от большинства. Между обоими идет постоянная борьба:

"Сегодня речь идет о сражении между "двумя конформизмами", а именно, о сражении за гегемонию, о кризисе гражданского обществам I."

Если довести идею Грамши до логического конца, мы придем к выводу, что в эпоху человека-массы Цель конфликтов, терзающих общество, не составляет исключительно и
преимущественно власть, которую берут или теряют соответственно расстановке сил. Эта цель - влияние, поскольку оно приобретается или утрачивается согласно тому, какой из двух типов конформизма возобладает над другими.

Образ века, предшествующего нынешнему, совершенно очевиден: это век взрыва mobile vulgus"', бурной, необузданной и податливой. Наблюдатель со стороны видит в нем концентрацию аморфного человеческого материала, в котором растворяется каждый из индивидов, будучи жертвой некоего общественного психоза. Флобер показал своего героя Фредерика, зараженного этим коллективным опьянением, которое породила революция 1848 года: "Его захватил магнетизм восторженных таолп*''.

Именно эта экзальтация зачаровывает и волнует, когда масса на ходу принимает вид коллективного Франкенштейна. Флобер так описывает толпу, штурмующую Пале Рояль:

Эта кишащая масса, все время поднимавшаяся, как бурлящий поток морского прилива в равноденствие, с протяжным ревом, влекомая стихийными порывами'*."

Эти сильные впечатления придают особую объективность простому образу: собранные в общественные стада, одурманенные той таинственной силой, которую источает всякая перевозбужденная группа, люди впадают в состояние внушаемости, сходное с наркотическим или гипнотическим. И пока они пребывают в этом состоянии, они верят всему, что имскажут, и сделают все, что им прикажут сделать. Они будут подчиняться каждому призыву, каким бы бессмысленным он ни был. В любом случае реакции людей обостряются, как это видно на примере паломничества и патриотических парадов, музыкальных фестивалей и политических митингов. Флобер
обнаруживает у своего героя признаки состояния, свойствен ного человеку-массе:

"Он трепетал от нахлынувшего чувства безмерной любви и всеобъемлющего, возвышенного умиления, как если бы сердце всего человечества билось в его груди**."

Впрочем, вплоть до современной эпохи такие толпы появлялись спорадически и играли лишь второстепенную роль.Они, по сути дела, не представляли особой проблемы и не
нуждались в специальной науке. Но с того момента, когда они становятся расхожей монетой, ситуация меняется. Если верить Ле Бону, такая возможность толп влиять на ход событий и на политику посредством голосования или же восстания является новшеством в истории. Это признак того, что общество трансформируется. В самом деле, история проявляет себя все более и более как разрушитель : подрывает религиозные верования, разрывает традиционные связи и разрушает солидарность групп. Разобщенные, люди остаются покинутыми в одиночестве со своими нуждами: в джунглях городов, в пустынях заводов, в серости контор. Эти бесчисленные атомы, эти крупицы множества собираются в зыбкую и воспламеняющуюся смесь. Они образуют нечто вроде газа, который готов взорваться в пустоте общества, лишенного своих авторитетов и ценностей - газа, взрывная сила которого возрастает с объемом и все собой подавляет.

"В то время, как наши старые убеждения, - пишет Ле Бон как заинтересованный свидетель, - оказываются поколебленными и утрачиваются, прежние опоры общества рушатся одна за другой, единственной силой, которой ничто не угрожает и авторитет которой ширится постоянно, становятся выступления толп. Век, в который мы вступаем, будет поистине эрой толп'*."

Всегда можно подправить этот образ. И даже необходимо это сделать, чтобы еще больше приблизить его к реальности. С тем, что эти толпы являются симптомом какого-то нового состояния человечества, поднимающегося из низов восстания,
которое угрожает общественному порядку, согласны все теории. Но согласие по поводу фактов не влечет еще за собой согласия в их объяснении* связи с этим не удивительно, что катаклизмы истории льют воду на мельницу двух диаметрально противоположных концепций: общества классового и массового.

Первая обрела теоретическую форму у Маркса и Вебера, имея общую почву в политической экономии. Согласно ей, толпы являются явными признаками нового общественного порядка, которые ясно обнаруживают раздробленные и обнищавшие массы, обратившиеся против гнета бюрократии капитала. Сосредоточивая людей, концентрируя машины, он обобществляет производительные омы, превращает общество
в гигантский рынок, где все покупается и все продается, включая труд. Тем самым он создает неизвестный до того времени класс - класс пролетариев. Можно принимать или отвергать эту концепцию, безусловно одно: она рассматривает классы как активные действующие силы истории. А среди них выделяется один класс - пролетариат, глашатай современности и главная фигура будущей революции. Массы, заполняющие города, развязывающие гражданскую войну, участвующие во всех этих мятежах, собственно и являются сырьем и внешним выражением трудящейся массы. Ей присущи разные уровни сознательности от пассивного допролетарского до активного героического и истинно пролетарского.

Стало быть, чем они обширнее, тем более ясным видением своих сил и целей обладают эти массы и тем большее они будут оказывать давление на развитие общества. Отварачиваясь от прошлого, разрывая тысячи тонких нитей, связывающих их с религией, нацией, с пристрастиями господствующих классов, они тянутся к новому миру, одушевленному наукой и техникой, тогда как старый клонится к закату.
Озаренная светом истории, эта модель общества придает смысл коллективным движениям. Она также объясняет их истоки с самых первых шагов. Остальное - не более чем эпифеномены и шлаки бредовой идеологии.

Вторая концепция была представлена несколькими последовательными эскизами, сделанными с оригинала, родившегося в недрах психологии толп. Оставляя в стороне ее предшественников, таких как Тэн или Токвиль, необходимо главным образом упомянуть Ле Бона и Тарда, обозначивших ее в основных чертах. "Можно сказать, что именно эта социальная теория имеет, вероятно, сегодня наибольшее влияние в западном мире", - отмечает один социолог по поводу гипотезы массового общества.

В этой концепции те эпифеномены и шлаки, о которых я только что говорил, как раз и составляют существо дела. Действительно, снятые с креплений, лишенные привилегий
по рождению и по званию, дезориентированные бесконечными переменами, приставшие друг к другу люди и создают невероятный простор для разрастания тех человеческих туманностей, которыми являются толпы. Разумеется, толпы существовали всегда, невидимые и неслышимые. Но в этом своеобразном ускоренном движении истории они разорвали путы. Они восстали, став видимыми и слышимыми - и даже несущими угрозу существованию индивидов и классов из-за их тенденции все перемешивать и все обезличивать. Маскарадные костюмы сняты, мы их замечаем в самом простом одеянии.

"Со вреден Французский революции - пишет Канетти, - эти взрывы приобрели форму, которую мы считаем современной. Быть может, именно потому, что масса была так скоропалительно освобождена от религиозных традиций, нам сейчас гораздо проще увидеть ее освобожденной от тех смыслов и целей,которые ей некогда приписывались'*."

Оглянитесь вокруг: на улицах или на заводах, на парламентских собраниях или в казармах, даже в местах отдыха вы увидите толпы, движущиеся или неподвижные. Некоторые люди проходят сквозь них, как через чистилище. Другие ими поглощаются, чтобы уже никогда не выйти обратно. Ничто не выразило бы сути нового общества лучше, чем определение "массовое". Оно узнаваемо по его многочисленности, по
нестабильности связей между родителями и детьми, друзьями и соседями. О нем можно догадаться по тем превращениям, которые испытывает каждый человек, становясь анонимным: реализация присущих ему желаний, страстей, интересов зависит от огромного числа людей. Можно видеть его подверженность приступам общественной тревожности и тенденции уподобляться, соответствовать какой-то коллективной модели.

Согласно этой концепции, изменение состоит не в пролетаризации человека или в обобществлении экономики. Напротив, мы имеем дело с массификацией, то есть со смешением и стиранием социальных групп. Пролетарии или капиталисты, люди образованные или невежественные, происхождениемало что значит: одни и те же причины производят одни и теже следствия. Из разных, совершенно разнородных элементов образуется однородное человеческое тело: масса состоит из людей-массы. Это они действующие лица истории и герои нашего времени. Не стоит искать причин такого положения вещей в концентрации средств производства и в товарообмене, как к этому стремилась теория классового общества; причина в средствах коммуникации, массовой информации, газетах, радио, т.п. и феномене влияния. Внедряясь в каждый
дом, присутствуя на каждом рабочем месте, проникая в места отдыха, управляя мнениями и обезличивая их, эти средства превращают человеческие умы в массовый разум. Благодаря своего рода социальной телепатии у многих людей вызываются одни и те же мысли, одни и те же образы, которые, как радиоволны, распространяются повсюду. Так что в массе они всегда оказываются наготове. Когда это на самом деле происходит, то можно наблюдать волнующее незабываемое зрелище, как множество анонимных индивидов, никогда друг друга не видевших, не соприкасавшихся между собой, охватываются одной и той же эмоцией, реагируют как один на музыку или лозунг, стихийно слитые в единое коллективное существо. Марсель Масс подробно описал это превращение,:

"Все социальное тело одушевлено одним движением. Индивидуумов больше нет. Они становятся, так сказать, деталями одной машины, или, еще лучше, спицами одного колеса, магическое кружение которого, танцующее и поющее, было бы образом совершенным, социально примитивным, воспроизводимым, разумеется, еще и в наши дни в упомянутых случаях, да и в других тоже. Это ритмичное, однообразное и безостановочное движение непосредственно выражает то душевное состояние, когда
сознание каждого захвачено одним чувством, одной, немыслимой идеей, идеей общей цели. Все тела приходят в одинаковое движение, на всех лицах одна и та же маска, все голоса сливаются в одном крике; не говоря уже о глубине впечатления, производимого ритмом, музыкой и пением. Видеть во всех фигурах отражение своего желания, слышать из всех уст подтверждение своей убежденности, чувствать себя захваченным без сопротивления всеобщей уверенностью. Смешавшиеся в исступлении
своего танца, в лихорадке возбуждения, они составляют единое тело и единую душу. Именно в это время социальное тело действительно существует. Так как в этот момент его клетки, люди, быть может, так же мало отделены друг от друга, как
клетки индивидуального организма. В похожих условиях (которые не реализуются в наших обществах даже самыми перевозбужденными толпами, но об этом говорится в другом месте) согласие может творить действительность**."

Поразительно, не так ли?

Пора обратиться к следствиям. Логический ход, который сделали авторы этой концепции, прост и смел. Для каждого масса - это спущенная с цепи толпа, находящаяся во власти инстинктов, без совести, без руководителя, без сдерживающих начал, такая, какой она, в глазах мудреца, проявляет себя на баррикадах. Гигантский, орущий, истеричный монстр, она наводит ужас:

"Похоже, - писал Фрейд, - достаточно оказаться вместе большой массе, огромному множестеу людей дм того, чтобы все моральные достижения составляющих их индивидов тотчас рассеялись, а на их места остались лишь самые примитивные, самые древние, самые грубые ncuxuvckue установки**"

К счастью, можно добавить, иногда случается обратное, и мы видим множество других людей, отдающих свои жизни, идущих на неслыханные жертвы за самые возвышенные эти
ческие ценности, за справедливость и свободу.

Но с того момента, как массы признаны эмблемой нашей цивилизации, они перестают быть продуктом разложения старого режима. Это уже не превращенная форма общественных классов или эффектные артефакты общественной жизни, не повод к приподнятым, красочным описаниям, сделанным зачарованными или потрясенными свидетелями. Они становятся неотъемлемой принадлежностью общества. Они дают
ключ как к политике, так и к современной культуре и, наконец, объясняют тревожные симптомы, терзающие нашу цивилизацию. Посредством этого интеллектуального переворота, психология толп поместила массы в сердцевину глобального видения истории нашего века. Кроме того, она составила соперничество теории классового общества, с которой до сих пор никому не удавалось ни установить связи, ни опровергнуть ее.

Выше я попытался показать, как по поводу одних и тех же феноменов, которые и сейчас еще повторяются на наших глазах, одновременно были выдвинуты два противоположных взаимоисключающих объяснения. Такая двойственность, в сущности, вещь достаточно балальная в науке. Я ее допускаю, ведь концепция массового общества отличается обычным преувеличением, чтобы не сказать упрощением. Она утверждает, что индивид - это неприступная крепость, куда другие проникают посредством внушения с тем, чтобы ее разрушить и вовлечь в это импульсивное неосмысленно действующее коллективное месиво, идея, кажущаяся нам устаревшей и недооценивающей сложности современной истории. Однако ведь не впервые простые и с виду устаревшие идеи позволяют обнаружить неожиданные истины.

Итак, рассмотрим последствия такой двойственности объяснений. То, что для одной концепции является классовой битвой и связывается с надеждами на лучшее будущее, другая называет - по удачному выражению испанского философа Ортеги-и-Гассета - восстанием масс, которое вызывает беспокойство, возвещает эпоху следующих друг за другом кризисов. Теоретики психологии толпы считали это восстание решающим: оно отдает политическую власть в руки массы, не умеющей ею пользоваться, и вызывает страх. Этого страха достаточно, чтобы пробудить желание их познать для того, чтобы увещевать или управлять ими, а также изучать их в научном плане. В своем глазу бревна не видим, а в чужом соломинку замечаем. Так, открытые противники масс принимали их всерьез и настойчиво стремились обнажить все пружины этой конструкции, чтобы успешнее с ней бороться. Сторонники же чаще всего довольствовались тем, что превозносили их, говоря о массах абстрактно и идеализированно. Они их явно недооценивали.

Жестко и смело, с риском шокировать, психология толп отрицает любое их притязание и какую бы то ни было способность изменить мир или управлять государством. Им по их природе не свойственно рассуждать, им не достает способности держать себя в узде для того, чтобы выполнять работу, необходимую для выживания и культурного развития, до такой степени это рабы сиюминутных импульсов и существа, подверженные внушению со стороны первого встречного. Наше общество видело упадок личности и присутствует при апогее масс. Над ним по сути дела властвуют иррациональные и бессознательные силы, исходящие из его тайных глубин и вдруг
обнаруживающие себя явно. Ле Бон выражает это очень четко:

"Неосознанное поведение толпы, подменяющее сознательную деятальность личности, предстаеллат собой одну из характеристик нынешнего века"

Кто сейчас мог бы подписаться под таким общим и резким заявлением? Опыт учит нас быть более осмотрительными. Но это заявление имело и теперь еще имеет исторические
последствия, которые никто не властен перечеркнуть. Каждому понятен смысл этого. В противном случае он не приходил бы так часто на ум. Этот смысл таков: решимость поднять восстание масс зависит в первую очередь от их психологии. Она становится "более чем, - по словам Ницше, - дорогой, которая ведет к фундаментальным проблемам". Социология и экономика затрагивают их лишь косвенно и в определенных аспектах.

То, что задолго до всех предполагал этот немецкий философ, понемногу становится общей уверенностью. Иное дело доказать, оправдывается ли она. По мере того, как массы приобретают все большую значимость, явными становятся и негативные последствия. Великий немецкий писатель Герман Брех определяет этот пункт перелома, когда он оправдывает преимущество психологии масс, подчеркивает это утверждение

"Новые тюлитииские истины будут основываться на истинах психологических. Человечество готовится оставить экономическую эпоху, чтобы войти в эпоху психологическую**."

Ведь неудивительно, что в необъятном движении познания - более изменчивом, чем погода или море - эта наука была задумана и представлялась бы как обладающая универсальными возможностями. И если выражения "психология толп", "психология масс", а не "социальная психология" или "коллективные движения" фигурируют в названиях трудов Ле Бона, Фрейда или Рейха, не усматривайте в этом ни случайности, ни оплошности. Каждое из них указывает на то, что представляется некое видение нашей цивилизации, центрированное на определенном, характеризующем ее типе объединения: на массе. Никогда ее первопроходцы не рассматривали эту науку как дополнительную к другим, более значительным наукам, к социологии или истории, например, а именно как их соперницу. Они преследовали особую цель:
"разрешить загадку образования массы" (выражение Фрейда). Одна единственная основополагающая наука может претендовать на достижение этого.
 
 
 
Вайсман Татьяна
***
Блажен в златом кругу вельмож
Пиит, внимаемый царями.
Владея смехом и слезами,
Приправя горькой правдой ложь,
Он вкус притупленный щекотит
И к славе спесь бояр охотит,
Он украшает их пиры,
И внемлет умные хвалы.
Меж тем, за тяжкими дверями,
Теснясь у черного крыльца,
Народ, гоняемый слугами,
Поодаль слушает певца.

***
Бог веселый винограда
Позволяет нам три чаши
Выпивать в пиру вечернем.
Первую во имя граций,
Обнаженных и стыдливых,
Посвящается вторая
Краснощекому здоровью,
Третья дружбе многолетной.
Мудрый после третьей чаши
Все венки с главы слагает
И творит уж возлиянья
Благодатному Морфею.

ВАКХИЧЕСКАЯ ПЕСНЯ

Что смолкнул веселия глас?
Раздайтесь, вакхальны припевы!
Да здравствуют нежные девы
И юные жены, любившие нас!
Полнее стакан наливайте!
На звонкое дно
В густое вино
Заветные кольца бросайте!
Подымем стаканы, содвинем их разом!
Да здравствуют музы, да здравствует разум!
Ты, солнце святое, гори!
Как эта лампада бледнеет
Пред ясным восходом зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума.
Да здравствует солнце, да скроется тьма!


***
Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет;
Настоящее уныло:
Всё мгновенно, всё пройдет;
Что пройдет, то будет мило.


***
На холмах Грузии лежит ночная мгла;
Шумит Арагва предо мною.
Мне грустно и легко; печаль моя светла;
Печаль моя полна тобою,
Тобой, одной тобой... Унынья моего
Ничто не мучит, не тревожит,
И сердце вновь горит и любит - оттого,
Что не любить оно не может.

***
Что в имени тебе моем?
Оно умрет, как шум печальный
Волны, плеснувшей в берег дальний,
Как звук ночной в лесу глухом.

Оно на памятном листке
Оставит мертвый след, подобный
Узору надписи надгробной
На непонятном языке.

Что в нем? Забытое давно
В волненьях новых и мятежных,
Твоей душе не даст оно
Воспоминаний чистых, нежных.

Но в день печали, в тишине,
Произнеси его тоскуя;
Скажи: есть память обо мне,
Есть в мире сердце, где живу я...
 
 
Вайсман Татьяна
Глава первая
ИНДИВИД И МАССА

Если бы вы попросили меня назвать наиболее значительное изобретение нашего времени, я бы, не колеблясь, ответил: индивид. И по причине совершенно очевидной. С момента появления человеческого рода и до Возрождения горизонтом человека всегда было мы: его группа или его семья, с которыми его связывали жесткие обязательства. Но, начиная с того момента, когда великие путешествия, торговля и наука выделили этот независимый атом человечества, эту монаду, наделенную собственными мыслями и чувствами, обладающую правами и свободами, человек разместился в перспективе я или я сам. Его ситуация вовсе не легка. Индивид, достойный этого имени, должен вести себя согласно своему разуму, надо полагать, судить бесстрастно о людях и вещах и действовать с полным сознанием дела. Он должен принимать чужое мнение только с достаточным на то основанием, оценив его, взвесив все за и против с беспристрастностью ученого, не подчиняясь суждению авторитета или большинства людей. Итак, мы от каждого ожидаем, что он будет
действовать рассудительно, руководствуясь сознанием и своими интересами будь он один или в обществе себе подобных.

Между тем наблюдение показывает, что это вовсе не так. Любой человек в какой-то момент пассивно подчиняется решениям своих начальников, вышестоящих лиц. Он без размышления принимает мнения своих друзей, соседей или своей партии. Он принимает установки, манеру говорить и вкусы своего окружения. Даже еще серьезнее, с того момента, как человек примыкает к группе, поглощается массой, онстановится способным на крайние формы насилия или паники, энтузиазма или жестокости. Он совершает действия, которые осуждает его совесть и которые противоречат его инте-
ресам. В этих условиях все происходит так, как если бы человек совершенно переменился и стал другим. Вот ведь загадка, с которой мы сталкиваемся постоянно и которая не перестает нас изумлять. Английский психолог Бартлетт в одной
классической работе очень точно замечает по поводу человека государства:

"Великая тайна всякого поведения - это общественное поведение. Я вынужден был им заниматься всю свою жизнь, но я не претендовал бы на то, что понимаю его. У меня сложилось мнение, что я проник насквозь в глубину человеческого существа, но, однако, ни в малейшей степени не осмелился быутверждать ничего о том, как он поведет себя в группе'."

Откуда такое сомнение? Почему же невозможно предсказать поведение друга или близкого человека, когда он будетнаходиться на совещании специалистов, на партийном собрании, в суде присяжных или в толпе? На этот вопрос всегда
отвечают следующим образом: потому, что в социальной ситуации люди ведут себя недобросовестно, не обнаруживают своих лучших качеств. Даже напротив! И речи не идет о том, чтобы добавить нечто друг другу, взаимно усовершенствоваться, нет, их достоинства имеют тенденцию убывать и приходить в упадок. В самом деле, уровень человеческой общности стремится к низшему уровню ее членов. Тем самым все
могут принимать участие в совместных действиях и чувствовать себя на равной ноге. Таким образом, нет оснований говорить, что действия и мысли сводятся к "среднему", они скорее на нижней отметке. Закон множества мог бы именоваться
законом посредственности: то, что является общим для всех, измеряется аршином тех, кто обладает меньшим. Короче говоря, в сообществе первые становятся последними.

Всякий раз, когда люди собираются вместе, в них скоро начинает обрисовываться и просматриваться толпа. Они перемешиваются между собой, преображаются. Они приобретают некую общую сущность, которая подавляет их собственную; им внушается коллективная воля, которая заставляет умолкнуть их личную волю. Такое давление представляет собой реальную угрозу, и многие люди ощущают себя уничтоженными.

При встрече с таким материализованным, передвигающимся, кишащим общественным животным некоторые слегка отступают, прежде чем броситься туда с головой, другие
испытывают настоящую фобию. Все эти реакции характеризуют влияние толпы, психологические отклики на нее, а через них и те, уже рассмотренные, эффекты, которые ей приписывают. Мопассан описал их с такой поразительной точностью, на которую способны немногие ученые:

"Впрочем, - пишет он, - я еще и по другой причине испытываю отвращение к толпам. Я не могу ни войти в театр, ни присутствовать на каком-то публичном празднестве. Я тот час начинаю ощущать какую-то странную нестерпимую дурноту, ужасную нервозность, как если бы я изо всех сил боролся с каким-то непреодолимым и загадочным воздействием. И я на самом деле борюсь с этой душой толпы, которая пытается проникнуть в меня. Сколько раз я говорил, что разум облагораживается и возвышается, когда мы существуем в одиночку, и что он угнетается и принижается, когда мы перемешиваемся с другими людьми. Эти связи, эти общеизвестные идеи, все, о чем говорят, что мы вынуждены слушать, слышать и отвечать, действует на способность мыслить. Приливы и отливы идей движутся из головы в голову, из дома в дом, с улицы на улицу, из города в город, от народа к народу, и устанавливается ка
кой-то уровень, средняя величина ума для целой многочисленной массы людей. Качества разумной инициативы, свободной воли, благонравного размышления и даже понимания любого отпдельного человека полностью исчезают с того момента, как инди
видуум смешивается с массой людей*."

Несомненно, что мы здесь имеем дело с рядом предвзятых идей Мопассана, с его предубеждением против толпы и его переоценкой индивида, не всегда обоснованной. Следовало бы даже сказать, рядом предвзятых идей его времени и его класса. Но описание связи между человеком и сообществом (или между художником и массой), которая устанавливается в трех его фразах: инстинктивный страх, тревожное ощуще
ние непреодолимой утраты, наконец, гигантская круговерть загадочных, почти осязаемых, если не видимых воздействий, - все это кричащая правда.

А тенденция к обезличиванию умов, параличу инициативы, порабощению коллективной душой индивидуальной души - все это следствия погружения в толпу. Это не един
ственные, но наиболее частые ощущения. Ужас, переживаемый Мопассаном, помогает ему определить две причины испытываемой дурноты: он полагает, что утрачивает
способность владеть рассудком, собственные реакции кажутся ему чрезмерными и в эмоциональном плане доведенными до крайности. И он, таким образом, приходит к постановке тех же самых вопросов, которыми задаются ученые, размышляющие над описанным явлением.

"Одно народное изречение гласит, - пишет он* - что толпа "не рассуждает". Однако почему же толпа не рассуждает, в то время как каждый индивид из этой толпы, взятый в отдельности, рассуждает? Почему эта толпа стихийно совершит то, чего не совершит ни одна из ее единиц? Почему эта толпа обладает непреодолимыми импульсами, хищными желаниями, тупыми увлечениями, которых ничто не остановит и,
охваченная одной и той же мыслью, мгновенно становящейся общей, невзирая, на сословия, мнения, убеждения, различные нравы, набросится на человека, искалечит его, утопт беспричинно, почти что беспричинно, тогда как каждый, если бы он был
один, рискуя жизнью, бросился бы спасать того, кого сейчас убивает".

Эти строки, такие верные по тону и точные по мысли, не нуждаются в комментариях. Невозможно лучше сказать то, что так мастерски выразил писатель. Однако Мопассан в одном пункте ошибается. Не одно только народное изречение отрицает разумность человеческих групп и сообществ. В подтверждение существования этих двух моделей, ему вторят философы, выражая расхожее мнение:

Симона Вейль, французский философ, широко известная своим нравственным пафосом, поддерживает это мнение:

"В том, что касается способности мыслить, связь обратная: индивид превосходит сообщество настолько, насколько не что превосходит ничто, так как способность мыслить появляется только в одном, предоставленном самому себе разуме, а
общности не мыслят вовсе*."

Эти тексты ясно демонстрируют, что вокруг основной идеи установилось полное согласие: группы и массы живут под влиянием сильных эмоций, чрезвычайных аффективных порывов. И тем более, что им изменяют разумные средства
владения аффектами. Одиночный индивид, присутствующий в толпе, видит свою личность глубоко в этом смысле измененной. Он становится другим, не всегда, впрочем, это осознавая. Именно "мы" говорит через его "Я".

Я так подробно остановился на этом, для того, чтобы сделать акценты на этих идеях. Дело в том, что, под предлогом их общеизвестности, зачастую проявляется тенденция скользить по поверхности. Доходит даже до их умалчивания, в то время как они являются основой целого ряда общественных отношений и актов.

Вот ведь какая проблема встает. Вначале есть только люди. Как же из этих социальных атомов получается коллективная совокупность? Каким образом каждый из них не только принимает, но выражает-как свое собственное мнение, которое пришло к нему извне? Ведь именно человек впитывает в себя, сам того не желая, движения и чувства, которые ему подсказываются. Он открыто учиняет разнузданные расправы, причин и целей которых даже не ведает, оставаясь в полной уверенности, что он знает о них. Он даже склонен видеть несуществующее и верит любой молве, слетающей с уст и достигающей его слуха, не удостоверившись как следует. Множество людей погрязают таким образом в социальном конформизме. За разумную истину, они принимают то, что в действительности является общим консенсусом.

Феноменом, ответственным за столь необычное превращение, становится внушение или алияние. Речь идет о своего рода воздействии на сознание: какое-то приказание или сообщение с убеждающей силой заставляют принять некую идею, эмоцию, действие, которые логически человек не имел ни малейшего разумного основания принимать. У людей появляется иллюзия, что они принимают решение сами, и они не отдают себе отчета в том, что стали объектом воздействия или внушения. Фрейд четко обозначил специфику этого феномена:

"Я хотел бы высказать мнение относительно различия между внушением и другими типами психического воздействия, такими, как отданный приказ, информирование или инструкция; так вот, в случае внушения в голове другого человека вызывается какая-то идея, не проверенная с самого начала, а принятая в точности так, как если бы она стихийно сформировалась в его голове*."

Соответственно, здесь еще и загадка производимого перевертыша: каждый считает себя причиной того, чему он является лишь следствием, голосом там, где он только эхо; у каждого иллюзия, что он один обладает тем, что, по правде говоря, он делит с другими. А в конечном счете каждый раздваивается и преображается. В присутствии других он становится совсем иным, чем когда он один. У него не одно и то
же поведение на людях и в частной жизни.

Я хотел бы заключить этот обзор одной аналогией: внушение или влияние - это в коллективном плане то, что в индивидуальном плане является неврозом. Оба предполагают:
- уход от логического мышления, даже его избегание, и предпочтение алогичного мышления;
- раскол рационального и иррационального в человеке, его внутренней и внешней жизни.
И в том и в другом случае наблюдается утрата связи с реальностью и потеря веры з себя. Соответственно, человек с готовностью подчиняется авторитету группы или вожака (который может быть терапевтом) и становится податливым к приказаниям внушающего. Он находится в состоянии войны с самим собой, войны, которая сталкивает его индивидуальное "Я" с его "Я" социальным. То, что он совершает под влиянием сообщества, находится в полном противоречии с тем, каким он умеет быть рассудительным и нравственным, когда он наедине с самим собой и подчиняется своим собственным требованиям истины. Я продолжаю аналогию. Так же, как это влияние может охватить и поглотить человека, вплоть до его растворения в такой
недифференцированной массе, где он представляет собой не более, чем набор имитаций, так и невроз подтачивает сознательный слой личности до такой степени, что его слова и действия становятся не более, чем живым повторением травмирующих воспоминаний его детства.

Но совершенно очевидно, что их последствия противоположны. Первое делает индивида способным существовать вгруппе и надолго лишает способности жить одному. Второй
мешает ему сосуществовать с другим, отталкивает его от массы и замыкает в себе самом. В итоге воздействие представляет социальное, а невроз - асоциальное начала. Этим не исчерпывается перечисление противоречий, возникающих между
двумя антагонистическими тенденциями, состоящими одна в смешении с группой, другая - в защите от нее. Доведенные до крайности в современном обществе, они обострились. Единственное, с чем нам, безусловно, нужно считаться, - с тем, что так называемые коллективные "безумия" имеют иную природу, нежели так называемые индивидуальные "безумия", и нельзя необдуманно выводить одни из других. После всего сказанного очевидно, что первые возникают вследствие избытка социабельности, когда индивиды врастают в социальное тело. Вторые же являются результатом неспособности существовать вместе с другими и находить в совместной жизни необходимые компромиссы.

Что и говорить, это сопоставление не случайно. С самого начала одни и те же люди изучали воздействие, или влияние, и гипноз. Первое связывалось с коллективной истерией, а второй - с истерией индивидуальной. Нужно все-таки признать замечательное мужество Ле Бона и Фрейда, дерзнувших придать этим феноменам научный смысл. Одного, поместившего внушение в центр психологии масс; другого, невроз - в сердцевину психологии индивида.

Никто всерьез не проверял эти гипотезы относительно влияния или внушения. В социальной жизни, существует такое убеждение, зачастую бывает, что менее благородные слои психики замещают более благородные слои, жгучие инстинкты оттесняют холодный рассудок так же, как в природе более благородные энергии (гравитация, электричество) вырождаются в энергию менее благородную, то есть в тепло. Это убеждение сходно с широко распространенным мнением, что в
борьбе разума со страстью всегда побеждает страсть. Именно потому, что мы общественные существа.

Тысячи лет люди сталкиваются с аналогичными идеями и пытаются объяснить, почему отдельно взятые люди логичны и предсказуемы, в то время, как собранные в массу, они становятся алогичными и непредсказуемыми. Однако с того момента, как им захотелось сделать это предметом науки, необходимо стало четко проанализировать причины и следствия. Только при этом единственном условии можно продвинуться туда, где мудрость народов, их поэтов и философов прокладывает тропу. Объект этого любопытства остается неизменным. Нас он интригует так же, как интриговал их.
 
 
 
 
Вайсман Татьяна
15 Май 2009 @ 15:13
Отсчет, я думаю, начинается с весны.
Первый праздник - Пурим. Праздник выживания, счастливой случайности, ну и обновления, нового витка жизни. Карнавал. Полагается настолько опьянеть от радости бытия, чтобы перестать разделять людей на друзей и врагов. Что мало кому удается.
Затем - Песах, праздник освобождения и длительных переходов.
Потом непраздники памяти и грусти по невинноубиенным в Катастрофе и в войнах за Независимость.
После этого опять празднуем свободу - День Независимости. Свобода, она такая, ее и трижды не грех было бы отпраздновать.
Вслед за Свободой, естественным образом к человеку приходят всякие приключения и испытания:
- лаг-ба-омер - испытание огнем
- шавуот - испытание водой
- 9 ава - хм... ну, думаю, что при разрушении Храмов хватало звуков медных труб... -
ибо свобода - это, в числе прочего, и свобода нарваться на всяческие неприятности и справиться с ними. Очень тонко со стороны придумавших эти праздники-испытания.
Однако, не взирая ни на что, жизнь течет своим чередом, а значит люди пашут, сеют, жнут - в свободное от испытаний время. И в честь этого природного явления мы и празднуем Рош-ха-шана - праздник урожая.
Видимо, собрав хороший урожай, человек становится особенно благодушен, и вот тут-то и настает благоприятный момент для тренировки в прощениии как себя, так и друг друга. Время для Йом Кипура выбрано отлично: закрома полны, пережить зиму будет нетрудно, можно и о самосовершенствовании позаботиться. Правда, меня терзают некие подозрения. Я подозреваю, что успешную практику йомкипурова прощения следует постепенно распространять и на другие дни года. Но не у всех даже один раз в году получается простить окружающим их мелкие заблуждения, чего уж там!
После сложного упражнения по прощению окружающих, душа требует чего-то легкомысленного. И как раз наступает романтический Суккот с ночевкой в шалашах (звездное небо прилагается). Там и полагается поводить последние теплые ночи жаркого сезона. В последний день Суккот, назывемый Симхат Тора, народ веселится и ликует по тому слегка тщеславному поводу, что не дикари мы какие-то, без понятий живущие, а твердый нравственный закон имеем, да еще и небесами даденый - это ж вам не парламент болтливый.
Некоторое время спустя, в аккурат перед началом 40 самых холодных дней года, мы празднуем Хануку - праздник пончиков. Это какбы разрешение-напоминание слегка повысить калорийность питания в лютые зимние морозы*. Полагаю, нам очень не хватает парного к празднику пончиков праздника блинчиков, который однозначно отмечал бы конец холодов и калорийного питания. Следует нам позаимствовать праздник блинчиков у славян, ящитаю.
Завершает хоровод Ту-би-шват или Новый Год Деревьев. Народ весело и вразнобой насаждает по стране разнобразную флору. Празника фауны у нас не предусмотрено. А жаль.
___________________________
* - в представлении теплолюбивых израильтян столбик ртути в термометре, опустившийся ниже +12"С, означает лютый холод
 
 
 
Вайсман Татьяна
03 Май 2009 @ 18:45


***
Когда устав от праведных трудов,
желаю тишины отдохновенья,
я не ищу изнеженных садов -
нетерпеливо торопя мгновенье,

вверяясь другу, лягу за копной,
предамся сну и мареву, и лени;
беспечно, как за каменной стеной,
раскину вольно локти и колени.

Я отменю пейзаж движеньем век,
о сне проговорится пантомима.
Мне обещал надежный человек,
что только ветер прокрадется мимо

заставы. Но и сторожа сморило
висящее серьгой в выси светило.


***
Художник дерзкий, кто тебя просил
запечатлеть столь беззащитный миг?
Каким обманом ты туда проник,
в мгновение, когда нас сон скосил,

сон - датель и источник новых сил?
Ловящий света каждый нежный блик,
взывал ли к совести твоей мой лик,
что ты на полотно переносил

без спросу, без сомненья, без участья?
Ты подсмотрел и разгласил секрет
прихода доверительного счастья:

и Неге нужен Страж, и Стражу - Нега.
Иного ни в жару, ни в бурю нет,
ни в пору вьюг рассерженных и снега.
 
 
 
Вайсман Татьяна
если красота в глазах глядящего, то из этого неизбежно следует, что и безобразие гнездится там же.
 
 
 
Вайсман Татьяна
То есть, я и раньше умела. Просто до меня не доходило, что ЭТО и есть аплодирование одной рукой.
Тормоза у меня - что надо!
 
 
Вайсман Татьяна
http://community.livejournal.com/f_ars/152555.html

Промедленье
(внутренние монологи)

Она:

Гость прекрасный, было мне прозренье:
даже не начнется наш роман.
От досады гаснет слух. И зренье
застит то ли морок, то ль туман.
Нет, в лицо твое глядеть не мудро.
С сердцем вечно спорит голова...
Снарядят корабль. Заплачет утро.
Будут все промолвлены слова.
Ты уйдешь. Ведь море-по-колено
рвущимся уйти в далекий путь.

Мне нетрудно вырваться из плена -
лишь коней* легонечко хлестнуть.

Он:

Хитроумно иль ходя в атаки,
как бы я по-разному ни жил,
зов давно оставленной Итаки
и богам не вытравить из жил.
Посуху, по морю-океану,
то богат, то с нищеской сумой...
На часы какие я ни гляну,
час один - продолжить путь домой.
Встречи все (прости!) эпизодичны.
Я стремлюсь к Итаке. Только к ней.
Но тебя - клянусь! - запомню лично.

Ну, хлестни, красавица, коней*.

_______________
* - мулы там, мулы. И в мифе, и на картине. Но опус требует коней.


Свидетельские показания

- Да я бы и сама его убила! Навсикая просто стояла ближе...
- Ты успокойся и расскажи как дело было.

Погода в тот день испортилась в одночасье. Поднялся холодный ветер, нагнал унылую хмарь. Насквозь промокшие, продрогли мы быстро и основательно. Поэтому очень проворно собрались в обратный путь. Оставалось только погрузить корзины с бельем на возок. Навсикая уж и место возницы заняла...

И тут появился этот городской псих - Оди. Он довольно целеустремленно двигался к нам. Будь корзины полегче, мы бы успели удрать. Оставайся погода солнечной, мы бы смирились с присутствием Оди и его страстью долго и со вусом читать свои стихи всякому невинному собеседнику. А если бы у Оди не было стратегической привычки преграждать невольным слушателям путь к бегству, все тоже могло бы завершиться мирно.

Долее находится промокшими на ветру было нестерпимо. Навсикая всегда хорошо относилась к Оди и крикнула нам, что все уладит. Когда он подошел и схватил мулов под уздцы, Навсикая сказала этому поэту, что мы страшно замезли и можем послушать только одно стихотворение...

- Он отказался? - спросил следователь.
- Он согласился! Он сказал, что как раз написал свой первый роман в стихах!
 
 
 
Вайсман Татьяна
15 Апрель 2009 @ 14:40
Вот вернулись мы в свою Итаку 20 веков спустя и, как водится, наткнулись на шайку бесчинствующих женихов.

Одиссею повезло - если бы тогда существовала ООН, его бы морально осудила вся Ойкумена.

Но с другой стороны, Одиссей позаботился о том, чтобы жаловаться было некому.

Со временем нравы одиссеев изрядно смягчились. Но женихи бесчинствуют все в той же манере.
 
 
Настроение: хулиганское
 
 
Вайсман Татьяна
14 Апрель 2009 @ 19:34
Рене Магрит. Попытка невозможного.

- Пигмалион, - сказали люди, посмотрев на картину.
- Ну уж нет, - подумала я. Оснований к этому у меня никаких не было.
- Нарцисс, - сказали другие люди.
- Да! Да! - заорала я. Тоже безо всяких оснований.

Конечно же не Нарцисс. Чистокровному породистому Нарциссу нет нужды в других, - ни в реальных, ни в обуженных, втиснутых в рамки похожести на себя самого. А что же Пигмалион, симпатичный мне с детства? Нет, потомучто не хочу? Потому, что миф его не осуждал, а прославлял и я поверила в юности мифу на слово? Зачем ему творить Галатею? Да он... Да он... О!!! Пигмалион - не Нарцисс, но он его кузен, пожалуй. Ай да Магрит!

Итак, поэтизация:
Казалось - в воздухе разливаются ароматы сирени и жасмина...
Казалось - нежные трели свирелей и вторящих им скрипок льются отовсюду...
Казалось - рука художника благоговейна...

Суть:
Самовлюбленное существо, застегнутое на все пуговицы, до смерти боящееся иметь дело с живой возлюбленной, создает желанное удобство - свою копию женского пола.

(Прямо сейчас в сообществе выкладывают тексты к этой картине. И можно будет проголосовать за понравившиеся.)
 
 
 
Вайсман Татьяна
13 Апрель 2009 @ 21:18
Вот, вроде и знаешь всему этому истинную цену, а поди ж ты - действует на... Знать бы на что именно действует...

Когда я перестану мыслить четко, любовь былую запишу в грехи... Понадобятся мне стихи и водка, стихи и водка, водка и стихи.Свернуть )
 
 
 
Вайсман Татьяна
09 Апрель 2009 @ 16:48
***  
Шла я как-то по пустыне.
Глядь - народ. Готов к Исходу.
И взывает к бездне синей:
- Дай нам манны в путь! И воду!

- Мужики, - кричу, - окститесь!
Рассудите случай сами:
если в путь пустился витязь,
он не мчится с плачем к маме!

Крик напрасно мой взметнулся,
в диких пустошах витает.
...........................
Кто в свободу окунулся
с рук кормиться не мечтает.
 
 
 
Вайсман Татьяна
Начинается она с великолепного видеоряда. Озера. Леса. Полярные льды. Восход. Закат. Человек в лодке. Потом вступает завораживающий мужской баритон. Настолько завораживающий, что я уже не различаю - что из видеоряда действительно было в рекламе, а что добавило мое воображение. Баритон проникновенно говорит:
- На Земле есть много мест, где Вы можете молчать, -
здесь видеоряд заканчивается, голос делает паузу.
Идут реквизиты языковых курсов (каких конкретно - как раз не запомнила, была увлечена общей концепцией), а голос продолжает:
- но если Вы живете среди людей, Вам надо уметь говорить.

Ну не диво ли дивное - реклама, предлагающая адресату поразмыслить над философскими истинами?

На месте МинПросов всех стран, я выкупила бы права на эту рекламу, перевела бы ее на местные языки и демонстрировала бы ее юному населению дважды в год на уроках родной речи.
 
 
Вайсман Татьяна
"Крокодил не ловится. Не растет кокос."
 
 
 
Вайсман Татьяна
02 Апрель 2009 @ 19:56
Хотения определяют умения.
 
 
Вайсман Татьяна
Вместо букета
дворник метлу подарил
снеговичонке.

Чуть пробудившись,
с ломом по миру бредет
гость косолапый.

Мелкий эпизод

Красавица свалилась во двор среди белого дня с ясного неба. Дворник просто остолбенел. И понятное дело: часто ли с неба падают нагие рыжеволосые красавицы? Это очень нетипичное событие в жизни человека.
И хотя красавица сломала ногу и была вся покрыта мелкими порезами от осколков разбившейся вдребезги расписной фарфоровой ступы, дворник, первым делом, снял фуфайку и прикрыл наготу ведьмы.
Затем он застыл рядом с потерявшей сознание женщиной, силясь сообразить что еще следует предпринять. Добрый десяток вопросов толпился в его голове, галдя и наперебой требуя ответов. Но ответов у дворника не было и ему пришлось разгонять вопросы по укромным уголкам сознания - чтобы не мешали действовать.

Она очнулась на следующее утро. Медленно осмотрела маленькую захламленную дворницкую. Не найдя в обстановке ничего ни интересного, ни угрожающего, красавица перешла к изучению огромного лыжного костюма, в который облачил ее дворник.
Костюм этот, совсем новенький, с магазинной этикеткой отдала ему удачно похудевшая толстуха из 12-ой квартиры. Костюм был замечательно теплый и гигантские размеры его позволяли носителю этого спортивного чуда дополнительно утепляться поверх нескольких слоев других одежек, что было дворнику очень кстати. Но чудовищный яркорозовый цвет данного трикотажного изделия будил смутные сомнения даже в дворнике, обычно равнодушном к цветам, фасонам и стилям.
Так костюм и остался ни разу не надетым, а потому - достйным чести быть предоставленным в распоряжение нездешней залетной гостьи.

После полудня гостья и вовсе встала. Дворник, конечно, пытался ее удержать, да где уж там... К его удивлению она вполне уверенно ступала на обе ноги. А если ей и пришлось прибегнуть к помощи импровизированной клюки, то лишь потому, что сам лубок изрядно мешал ходьбе. Он вдруг заметил, что и мелкие порезы от осколков затянулись, не оставив и следа на коже молодой женщины.
Дворник наблюдал за действиями красавицы с печалью. А она, подвязав лыжные штаны шпагатом и закатав штанину, принялась избавляться от лубка. Дворнику стало совершенно ясно, что гостья не задержится под его кровлей.
Полутенями мелькали в его сознании чаще - пошлые планы, реже - героические мечты, взлелеяные им под воздействием появления в его жизни беспомощной красавицы. Но эта влекущая беспомощность неожиданно быстро сошла на нет и близился час прощания с гостьей, а мечты его, какими бы они ни были, так и остались всего лишь мечтами.

- Добрый сэр, - вывел его из задумчивости голос женщины, - я нуждаюсь в материальной основе для продолжения полета. Ваша метла подошла бы...
Можно было отказать. Можно было сослаться на казенность просимого ведьмой инвентаря. Можно было выторговать у судьбы еще один шанс, отложить расставание до завтра. Но дворник в ласковом голосе услышал и отдаленный грозовой рокот. Как будто красавица знала о чем он думает (кстати, так оно и было) и предупреждала об опасностях пресечения некой черты. И он молча подал ей свою метлу.
Ведьма благодарно улыбнулась, ловко избавилась от розового облачения и направилась к двери. Дворник поплелся провожать гостью, не замечая собственных действий, недоумевая по поводу того, что обещавшее быть ярчайшим в его жизни, приключение оборвалось, так и не успев толком начаться.

На прощание гостья охватила ладонями его лицо и погладила. А потом оседлала метлу и взмыла в полуденное небо, моментально расстворившись в солнечном сиянии. Дворник почувствовал, что ведьма избавила его от мигрени, ревматизма, полиартрита и ишемической болезни сердца. Впервые за много лет в его организме почти ничего не болело, только щемило в душе от осознания себя в ее сказке всего лишь эпизодическим персонажем. Он стоял и смотрел вслед улетевшей красавице, умчавшейся в неведомые и яркие миры, миры, в которые ему нет доступа.
Но постепенно боль его утишилась, пока совсем не отпустила. Он недоумевал - с чего бы ему посреди белого дня стоять да пялиться на солнце?
Это был последний дар ведьмы, милосердный дар забвения.
 
 
 
 
 
 
 
Вайсман Татьяна
нехороша хотя бы тем, что неизбежно ведет к её, действительности, искажению.
 
 
Вайсман Татьяна
07 Март 2009 @ 18:10
1. Встреча
- Сэр рыцарь, сэр рыцарь! Я - драконий ребенок и я потерялась...
Рыцарь внимательно обозрел пространство, но ничего не заметил.
- Как же - ребенок! - заорал он. - А ну выходи драться!
- Да зачем же я буду выходить, раз Вы драться хотите? - резонно возразил рыцарю писклявый голосок.
- А что ж с вами, драконами, еще делать? Вы ведь всегда нападаете!
- Вот уж клевета! Мы всегда приветствуем вас, людей, по всем правилам драконьего этикта. А вы тут же хватаетесь за свои ножики и зубочистки. Нет, чтобы вежливо ответить... Так не подскажете - как мне добраться до деревни Ведьмин Мох?
Рыцарь впал в такую задумчивость, что машинально указал дорогу к Ведьмину Мху, даже не поинтересовавшись что именно собирается искать дракон близ человеческого жилья.
- Спасибо за помощь, сэр рыцарь, - поблагодарил драконий ребенок.
- Погоди! А... А как следует вежливо отвечать на приветствие дракона?
- Тут есть трудности, - признал писклявый голосок, - вы, люди, говорить по-драконьи не умеете. И из нас, драконов, говорить по-человечески умеют только двое: я да мой высокоученый дядюшка. Есть еще набор вежливых жестов, но выйти и показать их Вам, сэр рыцарь, я боюсь.
- Клянусь всем, что мне дорого на свете - я не причиню тебе вреда! - вскричал рыцарь. Драконья девочка медленно выбралась из своего укрытия.

2. Георгий
-...вот когда эдакая тварь...выпрыгнет на тебя...тварь...дико вереща и бия когтями воздух...дыхание останавливается...изволь-ка стоять спокойно...не заорать, не подпрыгнуть, не хвататься за оружие...только святой с железными нервами и сможет...такая ужасная образина...а жесты не трудны, нет...но как же выстоять...тварь, да еще внезапно...да верно ли, что это не нападение...может и верно...вон, говорит дракончик...что наши мифы...особенно про похищение дев...наши мифы - враки...а все же...ну как же...как же не дрогнуть...когда такая тварь...такая жуткая тварь...да вруг неожиданно выскочит...прямо перед носом...еще и премерзко визжа...о, какая тварь...
Вдали показались башни родового замка и Георгий, которому еще только предстояло стать святым, приободрился: он вспомнил привычку своих малолетних сестер с криками, похожими на драконьи, носиться по коридорам замка.
- Вот мне и тренировка, - обрадовался Георгий и пришпорил коня.

3. Стрекоза
- Дядюшка Гладиолус, дядюшка Гладиолус!
- Потише, Стрекоза, что там случилось?
- Последний из грозных рыцарей округи освоил сегодня хорошие манеры. Разве я не умница, дядюшка? Теперь, если даже в наших краях и появится кто-нибудь из благородных вивернов, их вызов никто не примет - с ними только вежливо поздороваются!
- Ах, дитя, стоит ли это твоих усилий?
- А как же, дядюшка! Благородные виверны забавляются человеческой горячностью, играют на человеческих страхах, затевают драки, убивают пару-тройку людей и уходят своей дорогой. А потом рассерженные люди находят жилище ученого дракона, вроде тебя, и убивают его. Сколько великих ученых уже так погибло! И я не допущу, чтобы подобное случилось и с тобой!!!
- Но ты подвергаешь опасности себя, деточка. Прекрати ты перевоспитывать рыцарей.
- Да жаль ведь не воспользоваться тем, что благородные виверны всегда аннулируют вызов, если в ответ их вежливо поприветствовали?! Все, что нам надо было - убедить рыцарей здороваться с драконами.
- Тебя могут и поранить, шалунья, - с неуемным беспокойством прошептал дядюшка Гладиолус.
Драконья девочка по имени Стрекоза подмигнула дядюшке, а затем грозно взревела, взвилась на дыбы, пошире развернула ушные гребни и картинно разодрала воздух острыми и длинными когтями. Стрекоза до конца разыграла знаменитую, очень смешную для драконов и изрядно жестокую с человеческой точки зрения пантомиму "Завтрак дракона" и умчалась собирать верхушки молодых сосен для салата.