Tags: зарисовка

Лог.

<...> когда ты молчишь, мне кажется, что все черти ада презрительно смотрят на меня.
И я закрываю чат, чтобы не парится об этом, выхожу из-за стола и останавливаюсь у окна, за которым солнце, задумчиво смотрю вниз, на мостовую двумя этажами ниже <...>

Зарисовка.

- А тут у нас крысы.
Боярин ухмыльнулся и вытащил из-за ржавой решетки руку. Кисть и предплечье было обглодано очень острыми мелкими зубами. Не уцелела даже кость, словно множество миниатюрных вакуумных мясорубок набросилось на руку с той стороны решетки и за несколько секунд оставило от руки огрызок с мелко подрагивающими венами и жилами. Боярин поморщился, встряхнул культей. Венка напряглась, выгнулась и брызнула на стену тонкой струйкой крови. Collapse )

Зарисовка: Перевязка.

Они гуляли по Питеру в одну из своих редких, полных страсти и понимания встреч. Был май или лето. Они просто гуляли по городу, заходили в музеи и о чем-то рассказывали друг другу. В переходе метро она внезапно нахмурилась и стала ощутимо хромать на одну ногу. Когда ее рука лежит на его локте это особенно чувствуется. Хорошо, что в переходе метро было мало народу. Был полдень понедельника или вторника, люди работали в офисах Санкт-Петербурга. Его время растворялось, когда он был рядом с ней. Он глянул вниз.
- У тебя кровь.
- Ох, да. Растерла. Они такие хорошие, но мы весь день ходим.
Она имела ввиду туфельки. Туфельки были очень славные, маленькие, уютные, как раз по ее стройной ступне. Судя по состоянию пальца большой ноги натирало прям с утра. Но она ничего не сказала. «Она удивительная и сильная», - подумал он про себя.
- Сейчас.
Они вышли на станцию, и он повел ее к ближайшей лавке. Посадил, сам сел перед ней на корточки. Поставил рядом рюкзак, раскрыл его и достал пластырь, бинтовые салфетки. Затем протянул руку к ее ступне. Взял ее в ладони и поставил в обуви себе на колено. Снял аккуратно левую туфлю.
- Ничего себе. И ты терпела так долго? Collapse )

Зарисовка. Безотносительно. Старость не в радость.

Отдача есть.
И не говори, что гомон затих, я вижу, ты все еще дребезжишь своими склянками и кастрюлями, за тобой еще тянется запах проожаренных щей. А коли ты гомонишь, пугая голубей на ближней голубятне, так значит и не безразличны тебе косые взгляды и брезгливые пальчки вчерашней подруги, значит, каждое новое утро ты вяжешь платок на лоб иначе, чем вчера, стараешься красиво уложить серые клочки выживающих волос. И я стою тут, рядом, у тебя над душой, тяну последние жилы. Что? Да оставь ты свои себе, мне кажется, что ты и меня переживешь. Тяну из себя по одной, а иногда, как зайдется где-то у затылка, так и целым пучком в пятерне. Запущу ладонь и давай начесывать, и мир преборажается, становится краше, острее, что ли, воспринимается. А, прости, заговорился...
Ну вот отдача, что тебе она? Побрюзжишь, постоишь у корытца и уйдешь, ковыляя юбками. Или чего хуже на улицу выметешь пыль, с поребрика плюнешь, да пацаненка шуганешь, каких наплодилось в изоблии, неврастеников хреновых. Это твои слова. Думаешь привираю? Черта лысого. Все правда, как есть на духу, так и тебе правда. Мне ж врать не с руки ни тебе, что с тебя взять уже, ни им... С них тоже шишь, винтики да генераторы, каких видали, вона, иди заводи. Только себе если, но пойди найди воду в пустыне без единого кактуса. А другому, ну мне, отдача очень нужна, потому что без ее мир мне не мил и колесо не круглое. Ну как вот в воздух смотреть, знаешь? Глядишь утречком, а он хрустальный и чудеса в нем вякие. Пойми же ты, мать, что гомон есть, а ты его вот в стену носом, да по лбу тряпкой. Уж и вытерла бы что ли, кровищи-то... Хлещет, да? Отдачу дает, значит, а ты что же... Все в ведро, да в тазик, милая...