Tags: фотографы

3

С чего мы взяли, что...



@ Владимир Ролов (автор фото и текста; Digital-photo, Спецвыпуск №2, 2007).

В 1995 году впервые попал в Израиль. (...) Друзья, все бывшие наши, расстарались: прокатили от Элата до Цфата, с юга на север. Снимал-снимал-снимал… без толку. Есть у меня такое понятие: если из материала поездки наберется пять хороших снимков, таких, что не стыдно выставить на любой публике, - огромная удача. Нормально – пара. А у меня в Израиле – до сих пор ничего. Ноль. Шелуха.

Ребята, видя мое подавленное настроение, придумали вот что. Собрали рюкзак и отправили на два дня по берегу святого Кинерета. Одного. Топать я начал от Тиберии на юг. Не буду описывать это путешествие. Зачем? Все равно ничего не принес и оттуда. Но кое-что все же случилось. Кое-что. Кое-что…

Километрах в двадцати пяти от Тиберии начинаются прибрежные заросли тростника (или камыша). Вечерело. Шикарное небо – от пурпура до ультрамарина. Вода тяжелая, как силиконовый гель, еле дышит. Но не снимаю я пейзажи – не дано, глухой на это дело. Камера на груди болтается без работы.

Делаю еще пару шагов по берегу и натыкаюсь на тростниковый шалаш. А в нем этот человек с очень светлыми волосами. Точное время: 17.45, год – 1995-й, день – 28 августа. Место уже назвал. Человек смотрит на меня и мягко улыбается. Я улыбаюсь в ответ и приветствую его на немецком и русском. Потом на иврите: «Тода раба». Потом на английском. Человек по-прежнему смотрит на меня и улыбается. Потом произносит пару слов. Этого языка я не только не знаю, но и не слышал. Я не знаю китайского, но если кто-то на нем заговорит – не ошибусь. Как не ошибусь, услышав испанский, итальянский, голландский или якутский, хотя в них ни бельмеса.

Человек показывает рукой рядом с собой. Там плавень, высохший под солнцем, на него можно присесть; есть остатки костерка, есть какой-то котел, есть глиняная кринка. Человек протягивает её, там вода. Я пью и смотрю на него. Никакого чувства опасности, хотя если бы пришло в голову, он мог бы размазать меня по всему пляжу: фигура мощная. Как одет? Даже не знаю. В Германии это назвали бы шиком: все льняное, все домотканое, все дорогое. Рубище или модная рубаха? Штаны колоколом или юнг-арт? Бог весть что у них тут за мода.

Человек смотрит на фотокамеру, а камера что надо: Nikon F4. Никакой реакции. Ну не всем же, в конце концов, быть фотографами.

Сколько ему лет? За тридцать в любом случае, но ещё долго до сорока.

Человек что-то коротко говорит и показывает на солнце. Понимаю: вот-вот зайдет. Какой же странный все-таки язык: не говорит – поет. Я показываю на аппарат и жестами прошу разрешения его сфотографировать. Он ничего не отвечает. Но, с другой стороны, и не протестует. Интерпретирую ситуацию как согласие. Человек снова смотрит на небо, долго смотрит; я снимаю телевиком, чтобы убрать пестрый тростниковый фон. На окулярном дисплее высветилась 1/25. Слишком медленно: будет «шевеленка».

Человек отворачивается от неба в мою сторону, смотрит прямо в глаза, не переставая мягко улыбаться. И я смотрю ему в глаза и ни с того ни с сего испытываю жгучий стыд. Папарацци долбаный!

Он взял меня за руку, и я как-то сразу понял, что пора уходить. Человек протянул мне цветок, что-то пропел и отвернулся к воде. А я пошел. По дороге положил цветок в кофр. И так его больше и не видел. А тогда - шел и думал: что это на меня, прогорклого журналюгу, вдруг нашло? Шел и думал, думал, думал… И знаете до чего додумался? С чего это все мы взяли, что у того парня непременно были черные волосы?