korvin_ (korvin_) wrote,
korvin_
korvin_

Ъ: Коллекционер советского образца

В Музее частных коллекций ГМИИ имени Пушкина открылась выставка "Парижские находки", посвященная столетию Ильи Зильберштейна, которому когда-то принадлежала идея создания этого музея и чья коллекция стала одной из первых, сформировавших его фонды. На выставке побывал ГРИГОРИЙ Ъ-РЕВЗИН.
Для того чтобы оценить эту выставку, нужно знать, кто такой профессор Илья Зильберштейн. Основатель и бессменный редактор почти сотни томов "Литературного наследства", человек, вывезший в Россию из Парижа и Монте-Карло около двадцати тысяч произведений русского искусства, редких книг и документов, рассредоточенных теперь по всем музеям бывших республик СССР, умница, талант, подвижник и прочее, прочее. Когда знаешь все это, знание как бы распространяется на вывешенную коллекцию, создает ей некий особый ореол из трех частей: интеллигенция-эмиграция-государство. Илья Савельевич оказывается Джеймсом Бондом от интеллигенции, который, выезжая в 60-е годы в Париж практически без денег, на личном обаянии охаживает русскую эмиграцию, и в результате диппочтой через посольство текут в СССР портреты людей пушкинской эпохи и бесценные рукописи, рисунки художников круга "Мира искусства" и старопечатные книги, и государство богатеет, и все это овеяно духом романтики, авантюры и пассионарности.
А если всего этого не знать, то выставка совсем иначе смотрится. На ней – два пласта, "золотой" (пушкинский) и "серебряный" века русской культуры. Первый представлен миниатюрами, камерными портретами, частными письмами (в том числе пушкинскими, из коллекции Сергея Лифаря). Второй – рисунками, прежде всего Александра Бенуа, с которым Илья Зильберштейн переписывался, и Мстислава Добужинского.
У художников "Мира искусства" много отличий и от предшественников, и от потомков, и среди них то, что они работали на специфическую аудиторию. Их средой был не музей, но частная коллекция. По всем характеристикам – техника (графика), тема (портрет, галантный жанр, интерьер, пейзаж с достопримечательностями), размер произведения, способ распространения (через дорогие журналы) – это было буржуазное искусство для частных ценителей. Это такое искусство, глядя на которое как-то сразу приятно думается о его цене – не маленькой, однако же и не астрономической, а как раз такой, чтобы по силам. И о том, кто его собрал,– человеке приятном, обходительном, состоятельном, со вкусом – возможно, с бутоньеркой.
То же, как ни странно, касается и искусства пушкинского времени. Нет, разумеется, там были произведения типа "Последнего дня Помпеи", рассчитанные сразу на музей или дворец, но был и другой пласт. Альбомы, миниатюры, письма, перевязанные ленточкой с бантиком и с лепестком увядшей розы, памятно отметившей когда-то именины сердца, медальоны с портретом, так сказать, гения чистой красоты, хранящиеся в секретере вместе с прекрасными английскими ножницами и пилками для ногтей. Искусство не буржуазное, а искусство аристократического сувенира, который, однако же, тоже прекрасно конвертируется в сугубо рыночную ценность.
И вот самое потрясающее – как Илья Зильберштейн все это собирал. В его воспоминаниях есть эпизод, как его первый раз послали за границу, в Париж, в начале 60-х – Академия наук выдала ему десять долларов, и это все. Жил он на деньги тех, кто его пригласил, то есть Луи Арагона. Барон Эдуард Фальц-Фейн вспоминает, как они познакомились: "Он подошел ко мне и заговорил по-французски с ужасным акцентом. Я сразу догадался, что он из России, и ответил по-русски". Итак, представьте себе ситуацию, в начале 60-х к русским эмигрантам, графам, баронам, приходит некий Илья Зильберштейн, из Одессы, с Дерибасовской, с чудовищным французским языком, которому нечем заплатить за кофе. И начинает интересоваться их коллекциями. И в результате этого интереса они безвозмездно передают России то, что они когда-то вывезли в своих чемоданах на последнем пароходе из Крыма.
У меня есть знакомый архитектурный чиновник с приличной коллекцией эротических рисунков Константина Сомова. Ну, такой специфический материал, сугубо частный, подходит для молодых искусствоведок. К примеру, ах, вы любите "Мир искусства", у меня есть замечательные оригиналы Сомова, давайте вместе поглядим. Я вот думаю, что будет, если я к нему приду и начну с каким-нибудь выраженным акцентом спрашивать, таки не хочет ли он передать вот эту коллекцию, совершенно безвозмездно, в собрание государственного музея? Вот как, как это удавалось Зильберштейну?! Почему они с ним разговаривали? Почему не спустили его с лестницы?
Тут надо понять, чем совершенно нежданно стало это искусство в СССР. В связи с уничтожением частной жизни и буржуазного потребления оно вдруг приобрело особый статус. Глядя на рисунки Александра Бенуа или Мстислава Добужинского, никому тогда в голову не приходило, сколько это стоит, и мысль о деньгах казалась кощунственной. Какие две с половиной тысячи евро за лист – это была высокая, чистая, светлая, остроумная, изящная Россия, которую мы потеряли. Это была мечта, горение изысканности, и настоящие прорабы духа умели так гореть, что дух захватывало.
Мысль о том, что все русское искусство должно находиться в России, довольно странная. Как тогда быть с пропагандой русского? Но тут, в этой точке, сходились советский интеллигент Илья Зильберштейн и русский барон Фальц-Фейн. Что там жалкие две-три-пять тысяч, которые можно было выручить за эти вещи на французском рынке, рядом с мечтой о России, которую мы потеряли и которую неким образом возвращаем, передавая свои частные коллекции в дар государству? Пустяк это, милый барон, вы же богатый человек. Идея дороже, бесконечно дороже, подумайте сами, вспомните вашу бабушку, я помню ее конфетную фабрику до революции в Одессе, разве не хотела бы она, чтобы ее память, мечты, душа вернулись в Россию! Решайтесь, милый барон! И, кстати, вы знакомы с князем Ростовским? Не знаете, что у него в коллекции?
Он вывез из русской эмиграции двадцать тысяч единиц хранения. Это был коллекционер, которому была оскорбительна сама мысль о деньгах. Он менял частные коллекции на государственную идею, материальные ценности – на чистый идеализм. Такого никогда не было и больше не будет.
Музей частных коллекций – институциональное оформление этой идеи; Илья Зильберштейн его придумал, и достаточно специфическим образом. Вещи должны были передаваться в музей безвозмездно, не так, как в американских музеях, где картина висит в экспозиции, но собственность на нее остается у коллекционера, а так, как в России, где все национализируется. Зато в залах должно было быть указано, чья коллекция,– коллекционер лишался собственности за то, что имя его попадало в музей. Илья Зильберштейн не дожил до открытия нынешнего музея в 1994 году, а теперь к столетию встает вопрос о том, чтобы музею присвоили его имя. Наверное, это правильно и справедливо. Только непонятно, может ли сегодня музей существовать на таких основаниях. Или все же это детище удивительной страны, выстроенной на идеалистическом принципе отказа от покупательной силы денег?
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments