Tags: kirgizia

Volf

22 апреля

Входит Гоголь в бескозырке, рядом с ним -
                                                                          меццо-сопрано.
В продуктовом - кот наплакал; бродят крысы,
                                                                              бакалея.
Пряча твердый рог в каракуль, некто в брюках
                                                                                из барана
превращается в тирана на трибуне мавзолея.
Говорят лихие люди, что внутри, разочарован
под конец, как фиш на блюде, труп лежит
                                                                        нафарширован.
Хорошо, утратив речь,
Встать с винтовкой гроб стеречь.


В конце 1960-х годов родители по распределению переехали из Одессы в Киргизию. Представляю их разочарование - после чёрноморского города попасть на край мира, куда на поезде ехать три-четыре дня. Центр города застроен саманными домами и пыльные переулки, никогда не знавшие ни былыжика ни тем более асфальта. Я ещё помню эти домики из глины, соломы и навоза, стоящие в центре города прямо напротив горисполкома, туалеты во дворе и колонка с водой на улице, вот и все удобства. И повальная советская провинциальная бедность вкупе с полупустыми магазинами. Мама расказывала что в ожидании к 100 юбилею Ленина в 1970 году ожидали хоть какого-то разнообразия. Но в общем-то ничего не изменилось в тот год. Я приехал к родителям двумя годами позже и помню свои походы в магазин за хлебом - круглый белый хлеб на полках и молоко в стеклянных бутылках, за которым меня посылали. Да ряды трёхлитровых банок с соком и пачки красного перца по 10 копеек, который никто не хотел брать. Сейчас люди живут несравнимо лучше, но если кто скучает по прежним временам то есть шанс что после эпидемии колесо истории может открутиться немного назад.
Volf

Орто-Токой

Середина жаркого лета, мне 13 лет и я еду на месяц с отцом в в экспедицию. Где-то далеко в горах, в самой вышине стоит Орто-Токойское водохранилище. Долгая дорога по серантину, хмурые гранитные склоны и шум белой от брызг реки глубоко в пропасти, холодок бежит по спине когда смотришь на стометровый обрыв у смых колёс. Наконец мы на месте. Распаковываем оборудование, ставим палатки и неторопливая экспедиционная жизнь налаживается. Обжигающее высокогорное июльское солнце и изморозь по утрам. В реке ледяная вода но мы мужественно плаваем до судорог и выскакиваем на расскалёный песок и падаем в горячую нирвану, только солнце просвечивает сквозь зажмуренные веки и бешенный стук собственного сердца в ушах. И одуряющий запах вездесущей полыни и облепихи да жужжание диких пчёл окружают нас. По выходным мы мотаемся на старом экспедиционном рафике в Рыбачье, маленький городок на Исык-Куле, затерявшийся во времени и пыли, закупить еды и вяленного чебака. Эту мелкую рыбёшку можно есть бесконечно как семечки, запивая лимонадом или пивом. Всю дорогу играет кассетный магнитофон, большая редкость по тем временам. В основном слушаем записи Высоцкого, не то что бы я не слышал его раньше но эти записи точно не публикуются по радио и нет с ними пласттинок, с такими словами как Два красивых охранника повезли из Сибири в Сибирь. Мы ещё не знаем что он умрёт в один из этих дней во время летней олимпиады в СССР. Впрочем мы и за олимпиадой тоже не следим по причине абсолютно глухого места в горном ущелье, куда не достаёт никакой телевизионный сигнал. Даже сейчас, слыша эти песни, я ощущаю аромат и звуки того далёкого времени, словно весь смысл советской эпохи сконцетрирован в этих словах.