Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Volf

Возвращение (-V)

Вторая половина лета накатила небывалой для города жарой и первыми тёмными после июня ночами. Казалось, зной плавит людские души, поднимая со дна самое тяжёлое, чёрное и зловонное, то, о чём предпочитают молчать даже при разговоре с самим собой. Люди продолжали безумствовать с удвоенной энергией, сея старх, хаос и смерть на своём пути. Из дома стало страшно выходить по вечерам, впрочем и днём было небезопасно.

Ты договорился с друзьями и увёз родных в их загородный дом, подальше от города и поближе к границе. Если настанет полный хаос, то возможно будет хоть какой-то шанс уцелеть. И опять вернулся в почерневший город. Казалось город пророс в тебя невидимыми нитями чёрных каналов и переулков, проник в твою кровь и плоть и не отпускал, медленно отравляя тебя своим ядом. Осталоь доделать несколько дел да сделать записи в дневнике. Возможно, когда-нибудь, эти заметки помогут разобраться в хронике происходящего.

Друзья при встрече уговаривали тебя тоже уехать, но ты как всегда упрямился. Наконец, закончив самые неотложные дела и собрав что-то из вещей, уехал в ближний пригород, в маленький обветшавший домик, одиноко стоящий среди заброшенных яблонь и кустов сирени. В конце концов, писать можно и там, подумал ты. И время остановилось. Изредка редкие соседи делились новостями и слухами, ещё реже газетами или папиросами, забытые ныне слова. Военное положение не было отменено и редакции были осторожны в своих заметках. Но всё читалось между строк, вернее само отсутсвие хороших известий красноречиво говорило, что мира не стоит ожидать в ближайшее время.

Ты вздыхаешь, завариваешь чай и надолго задумываешься о смысле жизни. Философия, а что ещё остаётся делать? Можно спать до обеда, потом сварить молодой картошки на дровяной печке, посыпать зелёным луком и добавить кусочек консервированной рыбы. Со времён службы в армии ты ненавидишь рыбные консервы, но сейчас и это блюдо кажется желанным. В доме тишина, только часы тихонько тикают и подрагивают секундной стрелкой. Время бежит, хотя кажется, что оно замерло в августовской жаре, подобно насекомому в клейкой дервесной смоле.

Надо бы вернуться и проверить, как обстоят дела у друзей в городе, проскальзывает мысль в однообразии деревенской жизни. Но вернуться, в этом таится опасность, незримая и поджидающая там, где её никак не ждёшь. Мёртвые лица на набережной всё ещё снятся тебе по ночам. И ты лежишь среди них, в почерневшей крови, широко раскрыв глаза, уставленные в высокое синие небо. Небу нет дела до людей, оно безразлично и безлико и только редкие облака плывут в вышине, не принося ни дождя, ни тени, ни малейшей прохлады.

Очнувшись, вытряхиваешь пепельницу, и найдя недокуренную сигарету, закуриваешь. Пальцы дрожат. Зажигаешь проржавевшую керосиновую лампу, откуда она в доме? Достаёшь блокнот и начинаешь писать, заполняя страницы своим неровным почерком. Разобраться бы потом в написанном. За подобные заметки, если найдут при обыске, может и не поздоровится. Но желание сказать правду сильнее страха. Свобода, в том числе и в собственных глазах, превыше всего. Жизнь человека есть обретение свободы, думаешь ты. То, что нам дано изначально, и без чего незачем и невозможно жить.

Постепенно тени начинают плясать в твоих глазах, ты гасишь лампу и засыпаешь на старом диване. Звёздная ночь приносит долгожданную прохладу и погружает тебя в забвение. И только ветер шумит в кронах деревьев, да редкая сова вскрикнет в ночи.
Volf

Возвращение (-III)

Внезапно наступила осень, по утрам стало зябко выходить на улицу и выкидывать мешки с мусором, струйка белого пара вырывалась изо рта и мёрзли руки. Большинство кафе на улице стояли закрытыми, с опущенными ролл-ставнями. И брошенные мусорные баки, стоявшие целыми днями вдоль опустевших дорог, в ожидании когда их увезут мусорщики, создавали образ заброшенного, провинциального городка. Раньше дворники всегда знали, когда проедет машина, и выкатывали баки по расписанию. Теперь же никто не знал ни графика движения, ни будет ли в этот день вообще уборка. Город медленно и методично продолжал погружаться в хаос.

Вид мёртвой пожилой женщины на задворках площади внезапно поразил тебя, как когда-то в далёком 1976 году, когда древняя, нищая старуха, замотанная в тряпьё, пришла к открытию магазина, что бы сдать пару молочных бутылок и купить себе хлеба. Стояла как и сейчас прохладная осенняя погода, старуха присела на грубо сколоченный деревянный ящик для портвейна, прислонилась к выкрашенному в зелёный цвет ларьку для сдачи пустых бутылок и уснула навсегда. Её запавшее, тёмное, почти безликое лицо поразило твоё детское воображение, что живой человек за считанные часы может првратиться в нечто, более походящее на тысячелетнюю мумию из музея, откопанную до войны археологами в Тянь-Шане.

Никому не было до неё дела, ни милиция ни врачи не спешили приезжать за мёртвым телом. И только такие же древние старухи тихонько обсуждали свою товарку стоя неподалёку в стороне. - Совсем одна, кто её будет хоронить? - перешёптывались они. Тогда было много таких одиноких стариков и старух, чьи дети сгинули во время последней большой войны. Не спасали ни удалённость от фронта ни наличие большой семьи. Забирали всех молодых и многие не вернулись или надорвались на военном производстве, умерли от голода и болезней. А старики тихо доживали свой век, вдали от центральных улиц, телевидения, газет и глаз правительственных чиновников. Худшим из худших было попасть в дом престарелых, что означало полную потерю всяких прав, крошечной пенсии и приход скорой, как по расписанию смерти.

Смерть внезапна - думаешь ты. И если ты совершенно один, то со смертью перестаёшь существовать навсегда, все твои мысли, твоё сознание, всё, что ты когда-либо делал теряет всякий смысл. И только камень на кладбище какое-то время ещё будет напоминать о том что ты жил. Да и тот потемнеет, покосится со временем, буквы скроются под многолетней пылью и зарастут сухой, жёсткой травой. И только ветер будет еле слышно петь свою вечную песню в кронах редких деревьев и раскачивать вездесущую горькую полынь под жарким азиатским солнцем.

С наступлением холодов пришла не только осень но и долгожданная тишина. Летние столкновения с гвардией прекратились, так же неожиданно как и начались. Какое-то время ещё вторили им громкоговорители, призывающие горожан оставаться дома, внося смятение и тревогу в их души. Но потом и они замолкли. То ли повредили линию передач, то ли центр вещания закрылся, как и остальные городские службы. Военные пытались наладить городскую жизнь, но после неудачных попыток, нападений и случаев мародёрства отсупили за город. И город замер в нелепой позе, ни живой ни мёртвый.

С каждым днём прохожих становилось всё меньше, исчезли приезжие рабочие и торговцы из Средней Азии, которые шустрыми стайками всегда кучковались на рынке и площади около дома. С их исчезновением закрылись их многочисленные лавочки, магазины и ларьки национальной кухни, одежды, парикмахерские и всё то, что несёт волна переселения народов из бедных стран в более успешные и богатые. Кто хочет жить там, где фактически идёт война непонятно кого непонятно с кем? Люди ожесточились и потеряли остатки цивилизованности, некогда бытовавшей в городе.

Ты с грустью наблюдаешь происходящее, не в силах что-либо изменить. Нет сил и возможности даже куда-нибудь уехать, во всей стране, по слухам, установился хаос. На чужаков смотрят подозрительно, готовясь к худшему. Не стало работы, да и кому она сейчас нужна. Еду ещё можно было купить по карточкам, это старое наследие, видимое тобой не в первый раз, поэтому и не вызвавшее никакого удивления. Единственное, что успокаивало - пережили это раньше, переживём и теперь.

Все знакомые и друзья вдруг куда-то исчезли или уехали, и только старинный приятель всё ещё жил со стариками родителями, не имея возможности куда-либо перебраться и не пожелав их оставить одних в неизвестности. Ты заходишь к нему обсудить последние новости и слухи. Новостей почти нет, жизнь замерла, а слухи, один угожающе другого. Но на то они и слухи, что бы ими пугать. Пьёте оставшееся вино десятилетнего урожая, припасённого до лучших времён. Наступят ли они ещё, эти лучшие времена? Закусывать особо нечем и вино ударяет в голову с новой силой.

Ближе к вечеру ты забираешь книги, за которыми зашёл к приятелю, хотя это лишь предлог что бы не быть одному. Выходишь немного отрезвевший и долго идёшь домой по пустынным улицам, старательно избегая редких прохожих и тем более гвардейских патрулей. Благо, фонари почти не горят и сумрак надёжно укрывает тебя от враждебной силы. Не понравишься - заберут и увезут в пересыльный лагерь, как говорится - для выяснения обстоятельств, поминай как звали. Твоя жизнь, как и жизнь остальных горожан, сейчас ничего не стоит и ты это прекрасно понимаешь.

Становится совершенно темно, на небе проступают необыкновенно яркие звёзды. Если задрать голову и смотреть ввышину не мигая, то можно, как в детстве, представить себя летящим в никуда. И только тёмные тени проплывающих облаков напомнят, что ты всё ещё стоишь на земле.
Volf

Возвращение (-I)

Все родственники ещё в декабре оформили документы и уехали. И только ты не захотел никуда ехать, ждал и надеялся до последнего, сам не зная чего. Что люди одумаются, что кто-то вспомнит о тебе и вернётся? Что в этом ещё есть хоть какой-то смысл? Жажда и желание увидеть всё собственными глазами сыграла с тобой скверную шутку.

Гулкий, пустой зал университетской библиотеки. Всё на своих местах, но людей нет. Холодно, кажется библиотекари вымерзли этой зимой вместе с позабытыми цветами на зарешёченных окнах. Ты смотришь корешки каталога, пытаясь найти необходимую кнгу. Да, вот она, номер ряда, полка, необходимый индекс издания. Книга на месте. Пожелтевшие страницы, строки расплываются в сумерке декабрьского дня и облачко вырвавшегося изо рата пара не в силах согреть замёрзшие пальцы.

Выходишь во двор, пересекаешь проходную и идёшь вдоль набережной. Вся жизнь проведена около этих набережных, как будто в этом есть некий тайный смысл. И течение тёмных вод несёт твою судьбу мимо глубоких, смертельных для одинокого пловца водоворотов. Но сейчас река застыла и покрылась льдом и мягким снегом. Центр реки взломан кораблём, что бы люди не ходили с одного берега на другой без надзора. Редкие полицейские по привычке всё ещё изредка проверяют у прохожих документы. Но смыса в этом не больше, чем в шуме ветра над головой.

Идёшь, осоторожно обходя сугробы, замёрзжие руки прячешь в карманах а под мышкой держишь книгу, стараясь не выронить её в снег. Странно, кто сейчас читает бумажные книги в век обезумевших цифровых технологий. Но бумага не подверженна вездесущей цензуре и можно узнать то, что пытаются или пытались множество раз вымарать из истории мирозданья. Как будто, если вычеркнуть строку, то это изменит ход историии или сделает мысли великих писателей и философов менее важными.

Вот и гулкая парадная. Двери давно сломаны, вместо электронного замка чёрная дыра. Впрочем и электричество бывает далеко не каждый день. Но дома есть свечи, странный полувековой реликт из позапрошлой жизни, найденный в глубине кладовки, грубые в своей форме но эффективные. Маленькая железная печка с дымоходом, подсоеденённым к нерботающему газовому водогрею, древнему, как двухвековой дом. Этот дом много что повидал через свои окна, восходы и закаты солнца, наступление весны и возвращение зимы, пожары войны и мятежа. Переживёт и нынешнюю напасть. Но переживёшь ли ты сам? Впрочем, какая разница.

В печи горит понемногу огонь и тепло возвращается в твоё тело. Нацепив на нос очки читаешь текст, нелепо шевеля губами, как будто пытаешься попробовать на вкус каждое слово. Некоторые слова горькие, некоторые острые и холодные, а некоторые сверкают поразительным открытием, мимо которого ты проходил каждый день, не замечая очевидного. Делаешь в блокноте пометки, пытаясь экономить бумагу. Если слишком много записных книжек, то потом и не разберёшь что еть что.

На сегодня хватит. Ставишь на печку маленький почерневший железный чайник с водой и сыпешь в него остатки чая. Аромат горячего чая заполняет кухню. Пьёшь маленькими глоточками, заедая твёрдыми галетами и думаешь, что надо закончить роман, пока ещё есть возможность. Мысли начинают путаться и ты падаешь, бесконечно падаешь в бездну, сквозь радужную сеть сна.
Volf

***


***

Крик чаек сквозь туман, в печали
Рассвет прощается с зимой
И пахнет гавань дымом и водой,
Корабль на волнах качает.

Рабочий люд безмолвно, рано
Заполнил чёрною рекой,
Идя булыжной мостовой,
Под жёлтым фонарём устало.

Сквозь серый сумрак проступил рассвет
И синеву укроет серый цвет.

Peterburg, 2021


***

Мне бы неба глоток,
Наготы одиноких берёз,
Облаков, что на вырост,
Что бы бурный, звенящий поток
Из зимы меня вынес
И до лета небрежно донёс.
Volf

Зима

В Питере зима и непогода, снег, метель. Люди кутаются в шубы и прижимаются поближе к домам. А мне хорошо. Вышел пройтись в снегопад, всё отключилось и стало несущественным, как будто выключили свет во всём доме и наступила долгожданная тишина. Прошёл по заснеженным улочкам и переулкам, везде снег и сугробы, по тротуару не пройти. Из любопытсва заглянул на Витебский вокзал, что неподалёку от дома. На входе меня обыскал полицейский, так тщательно, что я с горькой иронией заметил - как в тюрьме, что в какой-то мере не лишено смысла. Лет 40 назад тут ещё висели таблички на немецком языке, а ныне исчезли. Безлюдный вечерний перон в выходной день. Старый вокзал пахнет дымом и холодом. Старинные железные двери и истоптанные гранитные ступени, сколько людей прошло здесь за более чем сотню лет. Можно выйти обратно на вечерний проспект, с его уютными жёлтыми фонарями. Опят снег, метель и пустеющий город.



Volf

Поедем в Царское село

В Петербурге рано утром -25, когда ещё ночь и звёзды. Пар изо рта и дым столбом в морозном воздухе. Фонтанка покрылась льдом и снегом, а под мостом люди проложили дорожки с одного берега на другой. Идёшь и смотришь на бледный восход сквозь заиндевевшую городскую дымку. Утренняя электричка до Детскосельской. Трёшь глаза спросоня и пытаешься собраться с мыслями. И внезапно попадаешь в побелевший лес. Краски исчезли, остались только всевозможные оттенки белого. И звенящая зимняя тишина.




Collapse )
Volf

Январь, 31

На самом деле день тревожный - весь центр Петербурга перекрыт, перекрыты мосты чрез Неву, сам Невский проспект, закрыты в центре станции подземки, множество полиции в полной амуниции, множество автомашин для перевозки задержанных граждан. Людей запугивают. Рано утром я уехал на дежурство а мои думают пройтись и поглядеть на происходящее.

Сообщают о том что митинг переместился совсем близко к нам на Пионерскую площадь и Технологическому институту, перекрыли мост через Фонтанку, не пускают людей на Сенную площадь. Десятки задержанных, среди них есть сильно избитые полицией. Задержанных демонстрантов и просто случайных прохожих развозят по отделениям полиции. Как показывает современная российская действительность, кого-то из задержанных оштрафуют, кого-то арестуют от нескольких дней до двух недель а на кого-то заведут и уголовное дело. Людей запугивают как только могут.

Сенная площадь перекрыта вооружённой полицией, продолжают арестовывать горожан. Сообщили об арестованном и избитом журналисте, его затащили в автозак, применяли электрошокеры и душили. Всё это напоминает рассказы о нацистах времён 2 мировой войны, Гестапо и СС из Молодой Гвардии, романе, который мы читали в советской школе 45 лет назад.

По Гороховой идут люди, много молодёжи. От Адмиралтейства до Казанской и далее, скандируют, что президент вор и убийца. Как неожиданно.



Volf

⚡⚡⚡ Определены самые популярные записи этого блога за прошлый год

Долго удивлялся, где берут статистику по публикациям за прошедший год, полистал настройки, но так и не нашёл. А ларчик просто открывался - надо было проверить почту. Пришло письмо с ссылкой на статистику.

Самыми популярными записями этого блога за прошлый год оказались:



Collapse )
Volf

Перечитывая классику

О текущем. По Петербургу в минувшую субботу, как и по многим городам России, прокатился протестный митинг. В целом мирно но задержали почти 300 человек. На исходе митинга, на Невском проспекте, полицейский пнул проходившую мимо него женщину в живот ботинком. Кому интересно, может посмотреть короткое видео в ютубе. Пострадавшую отвезли в госпиталь, перевели в реанимацию. На следующий день полицейские пришли к пострадавшей, извинились и посчитали дело закрытым. А в соцсетхях развернулась дискуссия и было озвучено мнение, что вот зря полицейские извинились, надо было потерпевшую арестовать, а то теперь полицейские будут бояться выполнять свои обязанности, мол, вдруг они превышают свои служебные полнмочия, что есть уголовно наказуемое деяние. Что же это такое получается, пистолет есть, а пострелять из него нельзя?!

Салтыков-Щедрин актуален как никогда, впрочем как и Николай Васильевич Гоголь. Порой мне кажется, что за 200 лет не только язык, но и образ мыслей не изменился у русских людей. Самое удивительное, что в Ленинграде были улицы, носившие имена великих русских писателей, Салтыкова-Щедрина, Герцена, Гоголя, да кто-то посчитал, что негоже смущать умы горожан нынешнего Санкт-Петербурга и вернул улицам неамысловатые названия - Малая и Большая Морская да Кирочная.


Салтыков-Щедрин "РАЗГОВОР СВИНЬИ С ПРАВДОЮ"

Свинья (кобенится). Правда ли, сказывают, на небеде солнышко светит?

Правда. Правда, свинья.

Свинья. Так ли, полно? Никаких я солнцев, живучи в хлеву, словно не видывала?

Правда. Это оттого, свинья, что когда природа создавала тебя, то, создаваючи, приговаривала: не видать тебе, свинья,солнца красного!

Свинья. Ой ли? (Авторитетно.) А по-моему, так все эти солнцы — одно лжеучение... ась?

Правда безмолвствует и сконфуженно поправляет лохмотья. В публике раздаются голоса: правда твоя, свинья! лжеучения! лжеучения!

Свинья (продолжает кобенится). Правда ли, будто в газетах печатают: свобода-де есть драгоценнейшее достояние человеческих обществ?

Правда. Правда, свинья.

Свинья. А -по-моему, так и без того у нас свободы по горло. Вот я безотлучно в хлеву живу — и го̀рюшка мало! Что мне! Хочу — рылом в корыто уткнусь, хочу — в навозе кувыркаюсь... какой еще свободы нужно! (Авторитетно.) Изменники вы, как я на вас погляжу... ась?

Правда вновь старается прикрыть наготу. Публика гогочет: правда твоя, свинья! Изменники! изменники! Некоторые из публики требуют, чтоб Правду отвели в участок. Свинья самодовольно хрюкает, сознавая себя на высоте положения.

Свинья. Зачем отводить в участок? Ведь там для проформы подержат, да и опять выпустят. (Ложится в навоз и впадает в сентиментальность.) Ах, нынче и участковые одним языком с фельетонистами говорят! Намеднись я в одной газете вычитала: оттого-де у нас слабо, что законы только для проформы пишутся...

Правда. Так ты и читаешь, свинья?

Свинья. Почитываю. Только понимаю не так, как написано... Как хочу, так и понимаю!.. (К публике.) Так вот что̀, други! в участок мы ее не отправим, а своими средствами... Сыскивать ее станем... сегодня вопросец зададим, а завтра — два... (Задумывается.) Сразу не покончим, а постепенно чавкать будем... (Сопя, подходит к Правде, хватает ее за икру и начинает чавкать.) Вот так!

Правда пожимается от боли; публика грохочет. Раздаются возгласы: ай да свинья! вот так затейница!

Свинья. Что? сладко? Ну, будет с тебя! (Перестает чавкать.) Теперь сказывай: где корень зла?

Правда (растерянно). Корень зла, свинья? корень зла... корень зла... (Решительно и неожиданно для самой себя.) В тебе, свинья!

Свинья (рассердилась). А! так ты вот как поговариваешь! Ну, теперь только держись! Правда ли, сказывала ты: общечеловеческая-де правда против околоточно-участковой не в пример превосходнее?

Правда (стараясь изловчиться). Хотя при известных условиях жизни, невозможно отвергать...

Свинья. Нет, ты хвостом-то не верти! Мы эти момо̀-то слыхивали! Сказывай прямо: точно ли, по мнению твоему, есть какая-то особенная правда, которая против околоточной превосходнее?

Правда. Ах, свинья, как изменнически подло...

Свинья. Ладно; об этом мы после поговорим. (Наступает плотнее и плотнее.) Сказывай дальше. Правда ли, что ты говорила: законы-де одинаково всех должны обеспечивать, потому-де что, в противном случае, человеческое общество превратится в хаотический сброд враждующих элементов... Об каких это законах ты говорила? По какому поводу и кому в поучение, сударыня, разглагольствовала? ась?

Правда. Ах, свинья!

Свинья. Нѐчего мне «свиньей»-то в рыло тыкать. Знаю я и сама, что свинья. Я — Свинья, а ты — Правда... (Хрюканье свиньи звучит иронией.) А ну-тко, свинья, погложи-ка правду! (Начинает чавкать. К публике.) Любо, что ли, молодцы?

Правда корчится от боли. Публика приходит в неистовство. Слышится со всех сторон: Любо! Нажимай, свинья, нажимай! Гложи ее! чавкай! Ишь ведь, распостылая, еще разговаривать вздумала!
Volf

Сон за мнгновение до пробуждения

Зашёл в офис на Мойке, рядом с Юсуповским дворцом. На улице, несмотря на июль, было пронзительно холодно и ветренно, а в офисе жарко и душно. Поговорил о делах и пошёл пешком к О. по бывшему бульвару Профсоюзов а ныне Конногвардейскому, да через Благовещенский мост. Едва успел, ибо все готовятся к военно-морскому параду (в России опять в моде люди в форме, впрочем когда было иначе) и разводят днём мосты через Неву. О. была занята, рзвлекала знакомого публициста, который зашёл посмотреть на военные корабли. Журналист рассказывал, что как хорошо, что есть возможность развлечься людям после карантина, а я про себя думал, что было бы лучше вернуть людям потерянную работу и возможность выезжать за границу. Но промолчал, ибо канадцы приучили меня не только любить свободу но и уважать чжое мнение, даже если оно неправильное с моей точки зрения. Я себя почувствовал не у дел и пошёл готовиться к рабочей онлайн встрече, назначенной на вечер. Потом всё же присоеденился к компании и мы пошли к Неве. Теплее не стало и я совершенно замёрз но идти обратно было поздно и неудобно. Прогулялись по набережной, в пятничный вечер пришло много горожан. Всех интересовали военные корабли и никто не обращал внимание на памятный знак "Философскому параходу" - символ изгнания из России свободы мысли да и вообще свободы в 1922 году. Событиям без малого сто лет но актуально как никогда. Потом вернулись домой к О., я засел за слайды и таблицы. Внезапно квартиру сотряс гул и грохот, прямо над нами на малой высоте прошли строем тяжёлые армейские самолёты. Запахло керосином и я вспомнил два года, проведённые в армейской авиации 35 лет назад вместо учёбы в университете, кто нас тогда спрашивал что мы хотим. А потом наступила тишина и только цветной дым от флаеров напоминал о пролетевших машинах. Я вернулся к работе и погрузился в собственные мысли и незаконченный проект.




Collapse )