Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Volf

Путешествие 1

Неожиданно появилось время и мы уехали из душного, надоевшего города в далёкую провнцию. Плацкартный вагон но всё купе наше, дети болтают по английски, за почти четыре года жизни в России так и не привыкли к русскому. Проводники вежливые, разносят чай и убирают вагон. в Бологом созвонились с Франком из далокого Майями, показывали ему русскую железную дорогу. Франк удивлённо спросил, почему люди не путешествуют самолётом или на своей машине. Жизнь как есть.

Брянский троллейбус выглядит почти как грозненский трамвай образца 1969 года или фрунзенский тролейбус того же периода. краска истёрта до металла, но едет, поскрипывает, гудит электродвигателем. Лихо взлетает на горки и разгонается на спусках. За два прошедших года исчез кондуктор и проезд подорожал с 17 до 22 рублей, ровно квотер (четверть доллара). Город почти не изменился, только вместо плакатов ЛДПР стало больше вывесок от партии чиновников. Зашли на автовокзал. Чистенько, купил билеты до уездного города, в бфете взял вкусную, ещё горячую булочку с изюмом за 30 рублей и чай за 12 рублей (хотел написать копеек). Между перонами продают одежду как в далёких 1990-х, кажется за прошедшие 30 лет ничего не изменилось.



Collapse )
Volf

30 лет трансляции Лебединого озера

С тех пор я физически не могу слушать эту музыку. Полжизни пролетело, а стало только хуже. Я про общество, если что. Люди напуганы и молчат, кто-то тихонько одобряет но большинсто равнодушны или заняты своими проблемами. И я, наверно, в числе последних. Вдобавок не затихает истерия с панадемией, власть не знает что делать и второй год продолжает кидаться из крайности в крайность. При этом национальное здравохранение желает лучшего, показной блеск и нищета шагают рука об руку.

Так-то жизнь идёт своим чередом. Лето стало прохладным, пошли дожди, перемежающиеся тёплыми солнечными днями, покраснела рябина на радость птицам, пионы возле института сменились георгинами и, кажется, ещё немного и зацветут астры и наступит осень. Стайки будущих студентов кружат около входов в колледжи и университеты, уткнувшись в свои смартфоны, и только их родители с тревогой обсуждают конкурс и результаты приёма.


Редкая запись Лебединого озера времён СССР, Ленинградский театр оперы и балета имени Кирова (ныне вернувшй себе имя Мариинский).

Volf

Звериный век

Перечитываю Бердяева "Самопознание". Мы живём в звериный век - написанно почти 100 лет назад а как будто про нас нынешних. В российских официальных изданиях пишут, что ГУЛАГ это было хорошо и вообще путёвка в жизнь для простых людей. И миллионы погибших и десятки миллионов сломанных судеб это всё издержки развития страны. А ещё российские министры предлагают воссоздать ударные стройки силами заключённых. Тупо, беспощадно и экономически невыгодно, зарплата российского заключённого $2-3 на руки, в месяц. То что возвращалось в современную реальность как фарс вполне может обернуться очередной массовой трагедией. Надеюсь не дожить до этого. И все молчат. А кто не молчит то быстро оказывается либо выкинутым из страны либо в местах не столь отдалённых. Звериный век.
Volf

Июнь

Вроде как тепло, можно носить рубашку с корокими рукавами. Железная дорога порадовала летним расписанием до Павловска и пустила утром новые электрички взамен старых, неудобных и совершенно обшарпанных. В новых вагонах удобные кресла а не деревянные лавки как 40 лет назад и есть откидные столики, пока едешь полчаса то можно и поработать.

У меня наступил маниакальный период, работы выше крыши, могу работать ночью, рано утром или вечером, совершенно уставший. Статья почти готова но требуется доработка, сидим с коллегой, кропотливо правим текст. Параллельно запущено ещё пара проектов, успеть бы в срок пока не навалится очередная хандра. В городе цветут каштаны и сирень, замечаю лишь краем глаза.

Младшая девица сдала последний экзамен - математику на 4 и её переводят в русский аналог high school, просто фантастический результат после двойки в предновогодней четверти. Можно выдохнуть и давать ей для профилактики небольшие еженедельные задания на лето под наблюдением репетиторов.

Старинный приятель, с которым вместе поступали в институт в 1984 году, неожиданно приехал в Питер из Хельсинки. Граница фактически на замке но при большом желании всё же можно приехать. Израиль вообще запретил своим гражданам ездить в Россию. Прошлись от Сенной до Рубиншейна, забегаловка с символичным названием анониные алкоголики.

Volf

Ленинград 2021

Вчера возвращался вечером с работы из пригорода, в центре Питера остатки нацгвардии, мои сказали что толпа гвардейцев маршировала под окнами минут 10, даже не представляю сколько их было, тысяча наверно. У нас в районе Сенной площади задержали 800 человек. И все молчат.

На Семёновской площади армейские подразделения нацгвардии, внутренние войска, по численности сопоставимые с вооружёнными силами и предназначенные исключительно для борьбы с собственным народом.




Январь 2021, Исаакиевская площадь

Volf

Возвращение (-V)

Вторая половина лета накатила небывалой для города жарой и первыми тёмными после июня ночами. Казалось, зной плавит людские души, поднимая со дна самое тяжёлое, чёрное и зловонное, то, о чём предпочитают молчать даже при разговоре с самим собой. Люди продолжали безумствовать с удвоенной энергией, сея старх, хаос и смерть на своём пути. Из дома стало страшно выходить по вечерам, впрочем и днём было небезопасно.

Ты договорился с друзьями и увёз родных в их загородный дом, подальше от города и поближе к границе. Если настанет полный хаос, то возможно будет хоть какой-то шанс уцелеть. И опять вернулся в почерневший город. Казалось город пророс в тебя невидимыми нитями чёрных каналов и переулков, проник в твою кровь и плоть и не отпускал, медленно отравляя тебя своим ядом. Осталоь доделать несколько дел да сделать записи в дневнике. Возможно, когда-нибудь, эти заметки помогут разобраться в хронике происходящего.

Друзья при встрече уговаривали тебя тоже уехать, но ты как всегда упрямился. Наконец, закончив самые неотложные дела и собрав что-то из вещей, уехал в ближний пригород, в маленький обветшавший домик, одиноко стоящий среди заброшенных яблонь и кустов сирени. В конце концов, писать можно и там, подумал ты. И время остановилось. Изредка редкие соседи делились новостями и слухами, ещё реже газетами или папиросами, забытые ныне слова. Военное положение не было отменено и редакции были осторожны в своих заметках. Но всё читалось между строк, вернее само отсутсвие хороших известий красноречиво говорило, что мира не стоит ожидать в ближайшее время.

Ты вздыхаешь, завариваешь чай и надолго задумываешься о смысле жизни. Философия, а что ещё остаётся делать? Можно спать до обеда, потом сварить молодой картошки на дровяной печке, посыпать зелёным луком и добавить кусочек консервированной рыбы. Со времён службы в армии ты ненавидишь рыбные консервы, но сейчас и это блюдо кажется желанным. В доме тишина, только часы тихонько тикают и подрагивают секундной стрелкой. Время бежит, хотя кажется, что оно замерло в августовской жаре, подобно насекомому в клейкой дервесной смоле.

Надо бы вернуться и проверить, как обстоят дела у друзей в городе, проскальзывает мысль в однообразии деревенской жизни. Но вернуться, в этом таится опасность, незримая и поджидающая там, где её никак не ждёшь. Мёртвые лица на набережной всё ещё снятся тебе по ночам. И ты лежишь среди них, в почерневшей крови, широко раскрыв глаза, уставленные в высокое синие небо. Небу нет дела до людей, оно безразлично и безлико и только редкие облака плывут в вышине, не принося ни дождя, ни тени, ни малейшей прохлады.

Очнувшись, вытряхиваешь пепельницу, и найдя недокуренную сигарету, закуриваешь. Пальцы дрожат. Зажигаешь проржавевшую керосиновую лампу, откуда она в доме? Достаёшь блокнот и начинаешь писать, заполняя страницы своим неровным почерком. Разобраться бы потом в написанном. За подобные заметки, если найдут при обыске, может и не поздоровится. Но желание сказать правду сильнее страха. Свобода, в том числе и в собственных глазах, превыше всего. Жизнь человека есть обретение свободы, думаешь ты. То, что нам дано изначально, и без чего незачем и невозможно жить.

Постепенно тени начинают плясать в твоих глазах, ты гасишь лампу и засыпаешь на старом диване. Звёздная ночь приносит долгожданную прохладу и погружает тебя в забвение. И только ветер шумит в кронах деревьев, да редкая сова вскрикнет в ночи.
Volf

Возвращение (-III)

Внезапно наступила осень, по утрам стало зябко выходить на улицу и выкидывать мешки с мусором, струйка белого пара вырывалась изо рта и мёрзли руки. Большинство кафе на улице стояли закрытыми, с опущенными ролл-ставнями. И брошенные мусорные баки, стоявшие целыми днями вдоль опустевших дорог, в ожидании когда их увезут мусорщики, создавали образ заброшенного, провинциального городка. Раньше дворники всегда знали, когда проедет машина, и выкатывали баки по расписанию. Теперь же никто не знал ни графика движения, ни будет ли в этот день вообще уборка. Город медленно и методично продолжал погружаться в хаос.

Вид мёртвой пожилой женщины на задворках площади внезапно поразил тебя, как когда-то в далёком 1976 году, когда древняя, нищая старуха, замотанная в тряпьё, пришла к открытию магазина, что бы сдать пару молочных бутылок и купить себе хлеба. Стояла как и сейчас прохладная осенняя погода, старуха присела на грубо сколоченный деревянный ящик для портвейна, прислонилась к выкрашенному в зелёный цвет ларьку для сдачи пустых бутылок и уснула навсегда. Её запавшее, тёмное, почти безликое лицо поразило твоё детское воображение, что живой человек за считанные часы может првратиться в нечто, более походящее на тысячелетнюю мумию из музея, откопанную до войны археологами в Тянь-Шане.

Никому не было до неё дела, ни милиция ни врачи не спешили приезжать за мёртвым телом. И только такие же древние старухи тихонько обсуждали свою товарку стоя неподалёку в стороне. - Совсем одна, кто её будет хоронить? - перешёптывались они. Тогда было много таких одиноких стариков и старух, чьи дети сгинули во время последней большой войны. Не спасали ни удалённость от фронта ни наличие большой семьи. Забирали всех молодых и многие не вернулись или надорвались на военном производстве, умерли от голода и болезней. А старики тихо доживали свой век, вдали от центральных улиц, телевидения, газет и глаз правительственных чиновников. Худшим из худших было попасть в дом престарелых, что означало полную потерю всяких прав, крошечной пенсии и приход скорой, как по расписанию смерти.

Смерть внезапна - думаешь ты. И если ты совершенно один, то со смертью перестаёшь существовать навсегда, все твои мысли, твоё сознание, всё, что ты когда-либо делал теряет всякий смысл. И только камень на кладбище какое-то время ещё будет напоминать о том что ты жил. Да и тот потемнеет, покосится со временем, буквы скроются под многолетней пылью и зарастут сухой, жёсткой травой. И только ветер будет еле слышно петь свою вечную песню в кронах редких деревьев и раскачивать вездесущую горькую полынь под жарким азиатским солнцем.

С наступлением холодов пришла не только осень но и долгожданная тишина. Летние столкновения с гвардией прекратились, так же неожиданно как и начались. Какое-то время ещё вторили им громкоговорители, призывающие горожан оставаться дома, внося смятение и тревогу в их души. Но потом и они замолкли. То ли повредили линию передач, то ли центр вещания закрылся, как и остальные городские службы. Военные пытались наладить городскую жизнь, но после неудачных попыток, нападений и случаев мародёрства отсупили за город. И город замер в нелепой позе, ни живой ни мёртвый.

С каждым днём прохожих становилось всё меньше, исчезли приезжие рабочие и торговцы из Средней Азии, которые шустрыми стайками всегда кучковались на рынке и площади около дома. С их исчезновением закрылись их многочисленные лавочки, магазины и ларьки национальной кухни, одежды, парикмахерские и всё то, что несёт волна переселения народов из бедных стран в более успешные и богатые. Кто хочет жить там, где фактически идёт война непонятно кого непонятно с кем? Люди ожесточились и потеряли остатки цивилизованности, некогда бытовавшей в городе.

Ты с грустью наблюдаешь происходящее, не в силах что-либо изменить. Нет сил и возможности даже куда-нибудь уехать, во всей стране, по слухам, установился хаос. На чужаков смотрят подозрительно, готовясь к худшему. Не стало работы, да и кому она сейчас нужна. Еду ещё можно было купить по карточкам, это старое наследие, видимое тобой не в первый раз, поэтому и не вызвавшее никакого удивления. Единственное, что успокаивало - пережили это раньше, переживём и теперь.

Все знакомые и друзья вдруг куда-то исчезли или уехали, и только старинный приятель всё ещё жил со стариками родителями, не имея возможности куда-либо перебраться и не пожелав их оставить одних в неизвестности. Ты заходишь к нему обсудить последние новости и слухи. Новостей почти нет, жизнь замерла, а слухи, один угожающе другого. Но на то они и слухи, что бы ими пугать. Пьёте оставшееся вино десятилетнего урожая, припасённого до лучших времён. Наступят ли они ещё, эти лучшие времена? Закусывать особо нечем и вино ударяет в голову с новой силой.

Ближе к вечеру ты забираешь книги, за которыми зашёл к приятелю, хотя это лишь предлог что бы не быть одному. Выходишь немного отрезвевший и долго идёшь домой по пустынным улицам, старательно избегая редких прохожих и тем более гвардейских патрулей. Благо, фонари почти не горят и сумрак надёжно укрывает тебя от враждебной силы. Не понравишься - заберут и увезут в пересыльный лагерь, как говорится - для выяснения обстоятельств, поминай как звали. Твоя жизнь, как и жизнь остальных горожан, сейчас ничего не стоит и ты это прекрасно понимаешь.

Становится совершенно темно, на небе проступают необыкновенно яркие звёзды. Если задрать голову и смотреть ввышину не мигая, то можно, как в детстве, представить себя летящим в никуда. И только тёмные тени проплывающих облаков напомнят, что ты всё ещё стоишь на земле.
Volf

Возвращение (-I)

Все родственники ещё в декабре оформили документы и уехали. И только ты не захотел никуда ехать, ждал и надеялся до последнего, сам не зная чего. Что люди одумаются, что кто-то вспомнит о тебе и вернётся? Что в этом ещё есть хоть какой-то смысл? Жажда и желание увидеть всё собственными глазами сыграла с тобой скверную шутку.

Гулкий, пустой зал университетской библиотеки. Всё на своих местах, но людей нет. Холодно, кажется библиотекари вымерзли этой зимой вместе с позабытыми цветами на зарешёченных окнах. Ты смотришь корешки каталога, пытаясь найти необходимую кнгу. Да, вот она, номер ряда, полка, необходимый индекс издания. Книга на месте. Пожелтевшие страницы, строки расплываются в сумерке декабрьского дня и облачко вырвавшегося изо рата пара не в силах согреть замёрзшие пальцы.

Выходишь во двор, пересекаешь проходную и идёшь вдоль набережной. Вся жизнь проведена около этих набережных, как будто в этом есть некий тайный смысл. И течение тёмных вод несёт твою судьбу мимо глубоких, смертельных для одинокого пловца водоворотов. Но сейчас река застыла и покрылась льдом и мягким снегом. Центр реки взломан кораблём, что бы люди не ходили с одного берега на другой без надзора. Редкие полицейские по привычке всё ещё изредка проверяют у прохожих документы. Но смыса в этом не больше, чем в шуме ветра над головой.

Идёшь, осоторожно обходя сугробы, замёрзжие руки прячешь в карманах а под мышкой держишь книгу, стараясь не выронить её в снег. Странно, кто сейчас читает бумажные книги в век обезумевших цифровых технологий. Но бумага не подверженна вездесущей цензуре и можно узнать то, что пытаются или пытались множество раз вымарать из истории мирозданья. Как будто, если вычеркнуть строку, то это изменит ход историии или сделает мысли великих писателей и философов менее важными.

Вот и гулкая парадная. Двери давно сломаны, вместо электронного замка чёрная дыра. Впрочем и электричество бывает далеко не каждый день. Но дома есть свечи, странный полувековой реликт из позапрошлой жизни, найденный в глубине кладовки, грубые в своей форме но эффективные. Маленькая железная печка с дымоходом, подсоеденённым к нерботающему газовому водогрею, древнему, как двухвековой дом. Этот дом много что повидал через свои окна, восходы и закаты солнца, наступление весны и возвращение зимы, пожары войны и мятежа. Переживёт и нынешнюю напасть. Но переживёшь ли ты сам? Впрочем, какая разница.

В печи горит понемногу огонь и тепло возвращается в твоё тело. Нацепив на нос очки читаешь текст, нелепо шевеля губами, как будто пытаешься попробовать на вкус каждое слово. Некоторые слова горькие, некоторые острые и холодные, а некоторые сверкают поразительным открытием, мимо которого ты проходил каждый день, не замечая очевидного. Делаешь в блокноте пометки, пытаясь экономить бумагу. Если слишком много записных книжек, то потом и не разберёшь что еть что.

На сегодня хватит. Ставишь на печку маленький почерневший железный чайник с водой и сыпешь в него остатки чая. Аромат горячего чая заполняет кухню. Пьёшь маленькими глоточками, заедая твёрдыми галетами и думаешь, что надо закончить роман, пока ещё есть возможность. Мысли начинают путаться и ты падаешь, бесконечно падаешь в бездну, сквозь радужную сеть сна.
Volf

***


***

Крик чаек сквозь туман, в печали
Рассвет прощается с зимой
И пахнет гавань дымом и водой,
Корабль на волнах качает.

Рабочий люд безмолвно, рано
Заполнил чёрною рекой,
Идя булыжной мостовой,
Под жёлтым фонарём устало.

Сквозь серый сумрак проступил рассвет
И синеву укроет серый цвет.

Peterburg, 2021


***

Мне бы неба глоток,
Наготы одиноких берёз,
Облаков, что на вырост,
Что бы бурный, звенящий поток
Из зимы меня вынес
И до лета небрежно донёс.
Volf

Зима

В Питере зима и непогода, снег, метель. Люди кутаются в шубы и прижимаются поближе к домам. А мне хорошо. Вышел пройтись в снегопад, всё отключилось и стало несущественным, как будто выключили свет во всём доме и наступила долгожданная тишина. Прошёл по заснеженным улочкам и переулкам, везде снег и сугробы, по тротуару не пройти. Из любопытсва заглянул на Витебский вокзал, что неподалёку от дома. На входе меня обыскал полицейский, так тщательно, что я с горькой иронией заметил - как в тюрьме, что в какой-то мере не лишено смысла. Лет 40 назад тут ещё висели таблички на немецком языке, а ныне исчезли. Безлюдный вечерний перон в выходной день. Старый вокзал пахнет дымом и холодом. Старинные железные двери и истоптанные гранитные ступени, сколько людей прошло здесь за более чем сотню лет. Можно выйти обратно на вечерний проспект, с его уютными жёлтыми фонарями. Опят снег, метель и пустеющий город.