Volf

(no subject)

Перечитываю Бердяева "Самопознание". Мы живём в звериный век - написанно почти 100 лет назад а как будто про нас нынешних. В российских официальных изданиях пишут, что ГУЛАГ это было хорошо и вообще путёвка в жизнь для простых людей. И миллионы погибших и десятки миллионов сломанных судеб это всё издержки развития страны. А ещё российские министры предлагают воссоздать ударные стройки силами заключённых. Тупо, беспощадно и экономически невыгодно, зарплата российского заключённого $2-3 на руки, в месяц. То что возвращалось в современную реальность как фарс вполне может обернуться очередной массовой трагедией. Надеюсь не дожить до этого. И все молчат. А кто не молчит то быстро оказывается либо выкинутым из страны либо в местах не столь отдалённых. Звериный век.
Volf

Июнь

Вроде как тепло, можно носить рубашку с корокими рукавами. Железная дорога порадовала летним расписанием до Павловска и пустила утром новые электрички взамен старых, неудобных и совершенно обшарпанных. В новых вагонах удобные кресла а не деревянные лавки как 40 лет назад и есть откидные столики, пока едешь полчаса то можно и поработать.

У меня наступил маниакальный период, работы выше крыши, могу работать ночью, рано утром или вечером, совершенно уставший. Статья почти готова но требуется доработка, сидим с коллегой, кропотливо правим текст. Параллельно запущено ещё пара проектов, успеть бы в срок пока не навалится очередная хандра. В городе цветут каштаны и сирень, замечаю лишь краем глаза.

Младшая девица сдала последний экзамен - математику на 4 и её переводят в русский аналог high school, просто фантастический результат после двойки в предновогодней четверти. Можно выдохнуть и давать ей для профилактики небольшие еженедельные задания на лето под наблюдением репетиторов.

Старинный приятель, с которым вместе поступали в институт в 1984 году, неожиданно приехал в Питер из Хельсинки. Граница фактически на замке но при большом желании всё же можно приехать. Израиль вообще запретил своим гражданам ездить в Россию. Прошлись от Сенной до Рубиншейна, забегаловка с символичным названием анониные алкоголики.

Volf

***

Я ненавижу телефон,
Крадет он мой покой и сон,
Когда лежу один в постели.
Я слышу как качают ели
Своей упрямой головой.
В ночи, услышав чей-то вой,
Смотрю в окно, не понимая,
Как будто снег в начале мая
Вдруг накрывает с головой.

Peterburg, 2021


[---]
Я ненавижу телефон,
Крадет он мой покой и сон.
Когда лежу один в постели,
Я слышу как качают ели
Своей упрямой головой.
В ночи, услышав чей-то вой,
Смотрю в окно, не понимая,
Как будто снег в начале мая,
Меня укроет с головой.
Volf

Лучший вид на ржавый город

Васильевский остров, верфи и почти вымершее производство и заводы времён СССР. Когда-нибудь заводы окончательно обанкротятся и всё это снесут. К сожалению, на их месте не построят новый кампус университета, ему уже выделели землю за городом в получасе езды на электропоезде, в районе бывшего совхоза, и не обустроят парк или иное общественное пространство для публики. А построят новые безликие многоэтажные жилые комплексы. Так что пусть пока будет industrial heritage landscape.



Collapse )
Volf

Возвращение (-VI)

Вот и середина лета, думаешь ты. Тополя шуршат серебристыми листьями, вторя ветру, подобно морю, пытаясь загипотизировать тебя своей монотонностью. Ты идёшь по аллее, радуясь солнцу и утренней прохладе. Она идёт тебе навстречу, девушка с рыжими, огненными волосами, хмуря брови и глядя куда-то вдаль за твою спину. Оглядываешься, но никого не видишь позади себя. Она подходит ближе и внезапно её глаза светлеют. Как будто и не прошёл год с вашей последней встречи. Мы уезжаем, - говорит она, - нам дали визу. Ты отводишь взгляд. Ты решил остаться? Да, я устал убегать, - отвечаешь тихо ты. Ну ладно, может ещё и увидимся, - печально отвечает она. Но вы оба знаете, что это не так. Да, конечно, - поспешно отвечаешь ты, но кажется она тебя не слышит. Вы сворачиваете на набережную и дышите речным воздухом. От воды веет холодом, несмотря на июль месяц. Она зябко ёжится и ты решаешься взять её за руку. Как много в этом, почти позабытом движении. Провожаешь её домой до боли знакомой дорогой, молча разворачиваешься у парадной и идёшь обратно. Вот и последняя встреча. А дальше пустота.

Идёшь через мост, глядя в блики речных волн. У с хода с моста, тебе на перерез движется патруль. Тот, который возглавляет группу, у него в руках оружие и совершенно безумный взгляд, как у солдата в твоей роте в Одессе в 86 году, расстреявшего сослуживцев. Животный страх взбегает по спине и упирается в затылок, кажется голова сейчас взорвётся от напряжения. Но патруль проходит мимо, не обращая на тебя никакого внимания. Гулкий цокот сапог удаляется и ты облегчённо вздыхаешь. Всё же по городу лучше не ходить, по крайней мере по центральным улицам.

Заходишь в ближайший сквер и садишься на белую скамейку. Сколько лет прошло а эти скамьи по прежнему красят в белый цвет. Хоть что-то в жизни остаётся неизменным. Отцветшие кусты сирени, редкая трава под деревьям, да неубранный мусор, некому его теперь убирать. Ты смотришь сквозь опущенные веки на мерцающее солнце в кроне деревьев. Если закрыт глаза, то можно подумать, что ничего и не происходит, и ты сидишь на веранде бабушкиной дачи. Кажется она сейчас войдёт и предложит тебе свежих яблок, - попробуй, смотри какие спелые. Ты и правда начинаешь ощущать запах яблок. И птица удод что-то поёт в свём гнезде в малиннике. Кажется ты уснул. Не место и не время в неспокойном городе.

Нехотя встаешь и идёшь дальше. Делать абсолютно нечего. Выходной, не выходной, никто не знает. Да и на работе делать наверно нечего. Большинство сотрудников либо уехали, либо взяли работу на дом ещё весной, когда всё только начиналось. Думаешь, что и тебе надо бы чем-нибудь заняться, посчитать таблицы и свести данные последнего зимнего эксперимента воедино. Вопрос, будит ли нужен кому-нибудь твой труд, остаётся открытым. Но лучше делать хоть что-то чем ничего.

Во дворе кто-то вынес старые книги и журналы. Из любопытсва смотришь. Почти новая записная книжка. Забираешь себе. Только пара страниц исписанны аккуратным почерком. И более чем полувековая дата. Кажется, что время обратилось вспять. Открываешь страницы и вдыхаешь запах бумаги, пытаясь вспомнить то время. Только обрывки снов и больше ничего. Как же так. Заходишь в парадную и поднимаешься по выщербленным ступеням. На площадке сидит мальчик лет восьми, он весь взъерошен и на его щеке ссадина. Сейчас много таких детей, взрослым не до них. Молча обходишь его и поднимаешься выше.

Кольнуло в сердце и ты вспоминаешь, что точно так же сидел на краю тротуара а взрослы старательно обходили тебя, спеша по своим делам. Заходишь в квартиру, достаёшь из корзины яблоко, большое и жёлтое как солнце, спускаешься вниз и отдаёшь мальчишке. Он удивлённо смотрит на тебя но не отказывается от угощения. Больше ничего ты не можешь для него сделать. Да и кто ты такой для него? Возвращаешься в квартиру, закрывая за собой плотно дверь и на тебя наваливается сумрак и тишина. Лишь тонкие лучи солнца пробиваются свозь шторы, играя мерцающими, невесомыми пылинками в сухом воздухе.

Уходишь в дальнюю комнату, в которй никто не потревожит тебя. Раскрываешь найденную записную книжу и на первой чистой странице начинаешь писать, те мысли что пришли к тебе накануне, пока ты их не забыл или не счёл ненужными. Неровные строки ложаться одна под другой, работа полностью занимает тебя как прежде, когда ты ещё чувствовал в себе жизнь. А теперь ты мертвее мёртвого, без будущего и с почти позабытым прошлым. Человек без памяти никто, мы существуем пока помним, отбери у нас память и мы осчезнем навсегда, как будто сражённые пулей. Возможно, что спустя много лет, кто-нибудь раскроет эти пожелтевшие страницы и ты вновь оживёшь, твои мыли, чувства, переживания. Кто знает?
Volf

Ленинград 2021

Вчера возвращался вечером с работы из пригорода, в центре Питера остатки нацгвардии, мои сказали что толпа гвардейцев маршировала под окнами минут 10, даже не представляю сколько их было, тысяча наверно. У нас в районе Сенной площади задержали 800 человек. И все молчат.

На Семёновской площади армейские подразделения нацгвардии, внутренние войска, по численности сопоставимые с вооружёнными силами и предназначенные исключительно для борьбы с собственным народом.




Январь 2021, Исаакиевская площадь

Volf

Возвращение (-V)

Вторая половина лета накатила небывалой для города жарой и первыми тёмными после июня ночами. Казалось, зной плавит людские души, поднимая со дна самое тяжёлое, чёрное и зловонное, то, о чём предпочитают молчать даже при разговоре с самим собой. Люди продолжали безумствовать с удвоенной энергией, сея старх, хаос и смерть на своём пути. Из дома стало страшно выходить по вечерам, впрочем и днём было небезопасно.

Ты договорился с друзьями и увёз родных в их загородный дом, подальше от города и поближе к границе. Если настанет полный хаос, то возможно будет хоть какой-то шанс уцелеть. И опять вернулся в почерневший город. Казалось город пророс в тебя невидимыми нитями чёрных каналов и переулков, проник в твою кровь и плоть и не отпускал, медленно отравляя тебя своим ядом. Осталоь доделать несколько дел да сделать записи в дневнике. Возможно, когда-нибудь, эти заметки помогут разобраться в хронике происходящего.

Друзья при встрече уговаривали тебя тоже уехать, но ты как всегда упрямился. Наконец, закончив самые неотложные дела и собрав что-то из вещей, уехал в ближний пригород, в маленький обветшавший домик, одиноко стоящий среди заброшенных яблонь и кустов сирени. В конце концов, писать можно и там, подумал ты. И время остановилось. Изредка редкие соседи делились новостями и слухами, ещё реже газетами или папиросами, забытые ныне слова. Военное положение не было отменено и редакции были осторожны в своих заметках. Но всё читалось между строк, вернее само отсутсвие хороших известий красноречиво говорило, что мира не стоит ожидать в ближайшее время.

Ты вздыхаешь, завариваешь чай и надолго задумываешься о смысле жизни. Философия, а что ещё остаётся делать? Можно спать до обеда, потом сварить молодой картошки на дровяной печке, посыпать зелёным луком и добавить кусочек консервированной рыбы. Со времён службы в армии ты ненавидишь рыбные консервы, но сейчас и это блюдо кажется желанным. В доме тишина, только часы тихонько тикают и подрагивают секундной стрелкой. Время бежит, хотя кажется, что оно замерло в августовской жаре, подобно насекомому в клейкой дервесной смоле.

Надо бы вернуться и проверить, как обстоят дела у друзей в городе, проскальзывает мысль в однообразии деревенской жизни. Но вернуться, в этом таится опасность, незримая и поджидающая там, где её никак не ждёшь. Мёртвые лица на набережной всё ещё снятся тебе по ночам. И ты лежишь среди них, в почерневшей крови, широко раскрыв глаза, уставленные в высокое синие небо. Небу нет дела до людей, оно безразлично и безлико и только редкие облака плывут в вышине, не принося ни дождя, ни тени, ни малейшей прохлады.

Очнувшись, вытряхиваешь пепельницу, и найдя недокуренную сигарету, закуриваешь. Пальцы дрожат. Зажигаешь проржавевшую керосиновую лампу, откуда она в доме? Достаёшь блокнот и начинаешь писать, заполняя страницы своим неровным почерком. Разобраться бы потом в написанном. За подобные заметки, если найдут при обыске, может и не поздоровится. Но желание сказать правду сильнее страха. Свобода, в том числе и в собственных глазах, превыше всего. Жизнь человека есть обретение свободы, думаешь ты. То, что нам дано изначально, и без чего незачем и невозможно жить.

Постепенно тени начинают плясать в твоих глазах, ты гасишь лампу и засыпаешь на старом диване. Звёздная ночь приносит долгожданную прохладу и погружает тебя в забвение. И только ветер шумит в кронах деревьев, да редкая сова вскрикнет в ночи.
Volf

12 Апреля

Я разворачиваю время вспять,
Пишу с конца событий вновь,
Что бы увидеть и понять
В какую бездну канула любовь.

Когда вдруг умер город мой,
Покинули его мастеровые,
Чьи кости подо мной
Указывают на миры иные.



Круглая дата полёта Гагарина. Тогда казалось, что космос, вот он, ещё немного и сбудутся мечты людей и предсказания писателей научной фантастики. Все мы читали книги Станислава Лема, Артура Кларка и конечно ныне кажущийся наивным но всё ещё психологически интересный роман Ивана Ефремова "Туманность Андромеды".

В детстве, году в 1968, у меня была игрушечная ракета. Внизу ракеты был илюминатор, если в него заглянуть то можно было увидеть портрет Гагарина. Я любил брать игрушку с собой, кладя в карман комбинезона, и смотрел во время прогулки в крохотный иллюминатор.

Космос был необычайно популярен в те годы. Я перерисовывал космические картины космонавта Леонова, мне нравилось заполнять чёрной гуашью звездное небо, вырисовывать серебристые космические корабли с их солнечными панелями и множеством антен. Бабушка ещё долго хранила мои зарисовки. И когда я приезжал к ней на каникулы то видел их, прикреплённые к стене в гостинной. Потом меня заинтересовали другие естественные науки и интерес к космсу постепенно прошёл.

К сожалению, современной России нечем ныне похвастаться в космонавтике. Нынешнй золотой дождь нефтедолларов, как и 50 лет назад в СССР, прошёл мимо, почти все научные космичские программы свёрнуты или выживают, едва сводя концы с концам, как и в остальной фундаментальной науке. Но я всё ещё надеюсь на лучшие времена. Мне кажется, что время, когда пружина потенциала освоения космоса неожиданно разожмётся, наступят в обозримом будущем, если не для нас то хотя бы для наших детей и внуков.

Volf

Возвращение (-IV)

Жаркий август сменился прохладой. И город успокоился. Вспучившись протестами, местами переходящими в боевые столкновения, он напоминал раненого зверя, зализывающего раны. Горы мусора, автомобильных шин и скамеек понемногу убирались местными жителями, которые выходилиближе к вечеру, если было тихо. Как терпеливые муравьи, осторожно озираясь, они убирались около своих домов, готовые немедленно исчезнуть при малейшем шуме.

Гвардейцы предпочитали лишний раз не нарушать тишину и не вмешиваться. Все, абсолютно все устали от бессмысленности происходящего. Городские госпитали работали на осадном положении, их охраняли военные, полиция исчезла с началом протеста. Поговаривали, что полицейские выбросили свою форму и кто смог просто покинул город на время. Но людская память вещь долгая.

Ты чувствуешь себя несвободным, замкнутым в ограниченное пространство, квартира под самой крышей, с окон которых видно абсолютно всё, короткие и быстрые перебежки в офис и обратно или в редко работающие продуктовые магазины. Хочеся курить но сигарет не купить с весны, разве что на чёрном рынке. За пачку отвратительных сигарет просят немыслемые деньги и ты решаешь сегодня воздержаться. Но ближе к ночи становится невыносимо от беспомощности. Кажется время останавливается и некуда бежать от самого себя.

На маленькой переносной газовой конфорке, заблаговременно привезённой с загородного дома, кипятишь чай. Кофе был бы лучше но тогда точно не уснёшь до утра. Ночи внезапно потемнели, так всегда бывает на севере к концу лета. Лёгкие ночные облака почти не видны, только набегают на месяц и звёзды, ставшие необычайно яркими. Смотришь на небо заворожённо, как в детсве, мечтая о том, что бы перенестись в пространстве и времени, туда, где ты был счастлив. Но был ли ты действительно счастлив или это всего лишь иллюзия собственного воображения?

Ты видишь мир собственными глазами, но понимаешь его своим разумом и чувствами, искажаешь собственными мыслями и пониманием действительности. Всё рушится вокруг, но внутри тебя спокойствие, как в центре урагана, лишь события вертятся вокруг в бешенном ритме, ускоряясь с каждым мгновением. Кажется, что если покинуть этот островок тишины в центре безумия, то твой разум разорвёт на части и никогда не собрать его вновь.

Робкий стук в дверь. Кто это? Сейчас никто не ходит в гости, все предпочитают отсиживаться по домам и ждать, когда же ситуация изменится, если не к лучшему то станет хоть толику безопаснее. Соседка, пожилая женщина просит спички, но это скорее всего предлог, ей хочется поговорить. К ней внук, молодой парень, не заходил почти неделю и она переживает. Телефонная связь работает плохо, к тому же многие просто боятся ей пользоваться. Тёмные слухи ходят среди горожан, что разговоры прослушиваюстя а самых несогласных забирают в трудовые лагеря. Знаем мы эти лагеря, заберут и не вернёшься.

Даёшь ей спички и пару свечей, успокаиваешь как можешь. Обещаешь помочь набрать воды. С водой плохо, она теперь редко поднимается на последний этаж. Надо спускаться в дворницкую и набирать там из замурованного в старой, холодной стене крана. Бетонный пол и потрескавшаяся мозаика навевают мысли об остановившемся времени. Через маленькое зарешёченное окошко можно видеть редких прохожих, вернее их ноги - дворницкая находится в полуподвале и окошко выходит вровень с мостовой. Никто не заглядывает вовнутрь и можно безопасно наблюдать, без риска быть замеченным, что происходит снаружи.

Поздний вечер, но фонари ещё не зажглись, экономия и военое положение. Поднимаешься наверх с ведром воды, стучишься к соседке и отдаёшь воду, слушая в ответ благодарность. Не за что - тихо говоришь в ответ и стараешься побыстрее уйти обратно к себе. Что теперь делать, мы все в ловушке. Эти мысли не дают покоя и возвращаются снова и снова. Поняв, что опять не заснуть, вздыхаешь и лезешь в дальний угол кладовки, находишь припрятанную мятую пачку сигарет, считаешь оставшиеся и достаёшь одну, садишься на широченный подоконник и закуриваешь, тихо пуская стуйку дыма в окно. Сквозь дым просвечивает луна и звёзды, кажется что ты летишь, где-то высоко и далеко, от всей суеты и современной действительности. Делешь последнюй затяжку, осторожно тушишь окурок, сворачиваешься клубком и засыпаешь под стук, подобно метроному, собственного сердца. Ночь больше не тревожит тебя.
Volf

Возвращение (-III)

Внезапно наступила осень, по утрам стало зябко выходить на улицу и выкидывать мешки с мусором, струйка белого пара вырывалась изо рта и мёрзли руки. Большинство кафе на улице стояли закрытыми, с опущенными ролл-ставнями. И брошенные мусорные баки, стоявшие целыми днями вдоль опустевших дорог, в ожидании когда их увезут мусорщики, создавали образ заброшенного, провинциального городка. Раньше дворники всегда знали, когда проедет машина, и выкатывали баки по расписанию. Теперь же никто не знал ни графика движения, ни будет ли в этот день вообще уборка. Город медленно и методично продолжал погружаться в хаос.

Вид мёртвой пожилой женщины на задворках площади внезапно поразил тебя, как когда-то в далёком 1976 году, когда древняя, нищая старуха, замотанная в тряпьё, пришла к открытию магазина, что бы сдать пару молочных бутылок и купить себе хлеба. Стояла как и сейчас прохладная осенняя погода, старуха присела на грубо сколоченный деревянный ящик для портвейна, прислонилась к выкрашенному в зелёный цвет ларьку для сдачи пустых бутылок и уснула навсегда. Её запавшее, тёмное, почти безликое лицо поразило твоё детское воображение, что живой человек за считанные часы может првратиться в нечто, более походящее на тысячелетнюю мумию из музея, откопанную до войны археологами в Тянь-Шане.

Никому не было до неё дела, ни милиция ни врачи не спешили приезжать за мёртвым телом. И только такие же древние старухи тихонько обсуждали свою товарку стоя неподалёку в стороне. - Совсем одна, кто её будет хоронить? - перешёптывались они. Тогда было много таких одиноких стариков и старух, чьи дети сгинули во время последней большой войны. Не спасали ни удалённость от фронта ни наличие большой семьи. Забирали всех молодых и многие не вернулись или надорвались на военном производстве, умерли от голода и болезней. А старики тихо доживали свой век, вдали от центральных улиц, телевидения, газет и глаз правительственных чиновников. Худшим из худших было попасть в дом престарелых, что означало полную потерю всяких прав, крошечной пенсии и приход скорой, как по расписанию смерти.

Смерть внезапна - думаешь ты. И если ты совершенно один, то со смертью перестаёшь существовать навсегда, все твои мысли, твоё сознание, всё, что ты когда-либо делал теряет всякий смысл. И только камень на кладбище какое-то время ещё будет напоминать о том что ты жил. Да и тот потемнеет, покосится со временем, буквы скроются под многолетней пылью и зарастут сухой, жёсткой травой. И только ветер будет еле слышно петь свою вечную песню в кронах редких деревьев и раскачивать вездесущую горькую полынь под жарким азиатским солнцем.

С наступлением холодов пришла не только осень но и долгожданная тишина. Летние столкновения с гвардией прекратились, так же неожиданно как и начались. Какое-то время ещё вторили им громкоговорители, призывающие горожан оставаться дома, внося смятение и тревогу в их души. Но потом и они замолкли. То ли повредили линию передач, то ли центр вещания закрылся, как и остальные городские службы. Военные пытались наладить городскую жизнь, но после неудачных попыток, нападений и случаев мародёрства отсупили за город. И город замер в нелепой позе, ни живой ни мёртвый.

С каждым днём прохожих становилось всё меньше, исчезли приезжие рабочие и торговцы из Средней Азии, которые шустрыми стайками всегда кучковались на рынке и площади около дома. С их исчезновением закрылись их многочисленные лавочки, магазины и ларьки национальной кухни, одежды, парикмахерские и всё то, что несёт волна переселения народов из бедных стран в более успешные и богатые. Кто хочет жить там, где фактически идёт война непонятно кого непонятно с кем? Люди ожесточились и потеряли остатки цивилизованности, некогда бытовавшей в городе.

Ты с грустью наблюдаешь происходящее, не в силах что-либо изменить. Нет сил и возможности даже куда-нибудь уехать, во всей стране, по слухам, установился хаос. На чужаков смотрят подозрительно, готовясь к худшему. Не стало работы, да и кому она сейчас нужна. Еду ещё можно было купить по карточкам, это старое наследие, видимое тобой не в первый раз, поэтому и не вызвавшее никакого удивления. Единственное, что успокаивало - пережили это раньше, переживём и теперь.

Все знакомые и друзья вдруг куда-то исчезли или уехали, и только старинный приятель всё ещё жил со стариками родителями, не имея возможности куда-либо перебраться и не пожелав их оставить одних в неизвестности. Ты заходишь к нему обсудить последние новости и слухи. Новостей почти нет, жизнь замерла, а слухи, один угожающе другого. Но на то они и слухи, что бы ими пугать. Пьёте оставшееся вино десятилетнего урожая, припасённого до лучших времён. Наступят ли они ещё, эти лучшие времена? Закусывать особо нечем и вино ударяет в голову с новой силой.

Ближе к вечеру ты забираешь книги, за которыми зашёл к приятелю, хотя это лишь предлог что бы не быть одному. Выходишь немного отрезвевший и долго идёшь домой по пустынным улицам, старательно избегая редких прохожих и тем более гвардейских патрулей. Благо, фонари почти не горят и сумрак надёжно укрывает тебя от враждебной силы. Не понравишься - заберут и увезут в пересыльный лагерь, как говорится - для выяснения обстоятельств, поминай как звали. Твоя жизнь, как и жизнь остальных горожан, сейчас ничего не стоит и ты это прекрасно понимаешь.

Становится совершенно темно, на небе проступают необыкновенно яркие звёзды. Если задрать голову и смотреть ввышину не мигая, то можно, как в детстве, представить себя летящим в никуда. И только тёмные тени проплывающих облаков напомнят, что ты всё ещё стоишь на земле.