Tags: sad+sad

sad

(no subject)

Я тут доделала все важные дела - сдала большой перевод, над которым сидела 3 недели, доделала с ребенком домашку перед каникулами - и решила, что надо заняться чем-то, на что вечно не хватает рук и сил. Ну а чо, карантин же должен быть очень продуктивным временем, шепчут нам всем соцсети (будь они все прокляты со своими бесконечными ссылками на музеи и спектакли, это все придумано для бездетных киборгов, клянусь).

"А соберу-ка я очередную большую семейную фотокнигу, а лучше сразу две, потому что в июне как раз будут очередные скидки и можно будет заказать побольше фотокниг и задешево, только я опять подготовлюсь заранее" - подумала я в порыве энтузиазма.

Открыла папку с фотографиями.
Два дня сортировала и отбирала лучшие фотографии за 2016 год (да, я слоупок).
Прокляла всё на свете.

А теперь сижу и страдаю.
Потому что это были отличный год, когда мы очень много куда ездили и все отпуска были, как на подбор, совершенно чудесные. Но особенно поездка в Питер в июле 2016. Может в момент самой поездки я, как всегда, была чем-то недовольна, была дико уставшая (потому что это мое состояние по умолчанию), но сейчас, спустя время, всё плохое, как всегда, забылось, а осталось только какое-то бесконечное счастье, льющееся с фотографий.

И теперь я сижу и скучаю по своим подругам. И по самому факту отпусков и поездок.
Невыносимо хочется куда-нибудь поехать. Свалить из дня сурка. Сменить обстановку. Просто подышать другим воздухом и погулять по другим улицам.
А нельзя.
sad

(no subject)

Скажите пожалуйста, как вам удается сейчас во время карантина работать дома так, чтобы ваши дети не сидели перед телевизором по несколько часов в день?

У меня что-то сегодня адов день.
Пухля закатил исторических размахов истерику из-за того, что надо было перед уроком по фортепиано немножко потренироваться (учитывая, что на неделе он поленился толком заниматься).
Истерика растянулась на часы ора, визга и хлопанья дверями и закончилась тем, что он отказывается разговаривать со мной сейчас и опять начинает орать, если я заговариваю первая.
Я-то думала, что такое начнется только к подростковому возрасту, наивная.

При этом он орет, что ему всё скучно - пианино скучное, школьная домашка скучная, играть в игрушку скучно, книжки читать скучно. Только телевизор нескучно. (А дневное телевидение подливает масла в огонь специальными карантинными программами, которые ему позарез прям надо смотреть).

У меня от этого "скучно" падает забрало и глаза кровью наливаются и теперь уже орать начинаю я. Меня настолько бесит слово "скучно", что я с трудом сдерживаюсь от того, чтоб не выбросить нахер все пульты от техники и не отключить телевизор.
Если в обычном состоянии я успевала б эти приступы ярости отловить на подходе, то сейчас у меня на это ресурса совсем не хватает, потому что физически я в максимально херовой форме, хуже в жизни еще попросту не было, и психика с этим тоже не справляется уже.

Тин нас несколько раз разнимал и разводил по разным комнатам. Но я чо-то все равно не понимаю, как быть с такими адскими истериками. И как при этом убедить ребенка развлекаться самостоятельно без помощи телевизора. Если я буду все время его развлекать, то никогда не сдам работу вовремя и потеряю бешенные тыщи. А у Тина так вовсе обычный рабочий режим продолжается, просто из дома, и полдня проходят в совещаниях, он итак взял на себя всю школьную домашку и умудряется ее с Пухлей по утрам делать и параллельно работать. Вариант "тебе можно смотреть тв только в это время и в течение максимум стольки-то часов" перестал работать. В школьное время это работало прекрасно, но на карантине этот формат сломался - либо он сам включает тв и смотрит, либо (если я пытаюсь объяснить, что мы так не договаривались, и выключить) истерит.

Так вот.
Как вы справляетесь? Как успевать работать по хотя бы 6 часов в день и при этом оторвать ребенка от телевизора?

(Белые польта снова прошу оставить при входе в комментарии и не использовать).
sad

(no subject)

Ну что.
7 лет я жила и горя не знала, потому что ребенок у меня ни разу в жизни не болел. Температура на один день не считается, как я теперь понимаю.

На прошлой неделе у него впервые в жизни случился грипп.
Три дня температурил. Пыталась сбивать, но не очень успешно. Потом ползал еще два дня с противной температурой в 37,5. Я такую сама ненавижу - когда сбивать нечего, а состояное все равно как будто по тебе катком проехали.
Почти не ел.
Очень много спал днем, но при этом ужасно спал ночью.
Про сопли и кашель я молчу. Попытки промывать нос заканчиваются ором. Лекарства от кашля не особо помогают. В общем, нервы уже у всех на исходе.

Я все это время днем пыталась работать в обычном режиме. Но большую часть времени Пухля хотел сидеть у меня на коленях и обниматься, чтоб я его бедняжечку грела и жалела без остановки.
Можете представить, как удобно работать с семилетним кабанчиком на коленках.

Сегодня отправила его в школу, потому что 1) сил моих больше нет 2) завтра-послезавтра в школе контрольные и учительница настаивала, что их нельзя пропускать 3) договорились, что заберу пораньше

Посмотрим...
sad

про несостоявшуюся работу мечты - часть 1

Ну что, рассказываю. Эмоции уже подутихли, поэтому пост может получиться не таким эмоциональным, но зато может удаться систематизировать мысли и разобраться, что к чему. (Ыыы, это начало я написала в выходные, но вчера эмоции снова шандарахнули, поэтому не факт, что я смогу не злиться, пока пишу это).

Две недели назад я написала на Фейсбуке пост о концерте нашего хора и получила несколько комментариев о том, как здорово я все-таки умею писать в целом и на голландском в частности. Обычно я под всеми своими большими постами на голландском в жж-шном стиле получаю примерно такие реакции от знакомых. Иногда это просто «красиво написано!», а иногда развернуто и аргументировано. И в основном я делю все эти комментарии на 10, чтоб оставаться реалисткой. Но неожиданно одна из знакомых, с которой мы подружились во время концерта в карьере в прошлом году, и которая работает преподавателем в вузе, кинула в комментарии ссылку на вакансию со словами «По-моему это прям работа для тебя». Потом она затэгала меня в комментариях к этой же вакансии на странице одной из сотрудниц этого работодателя со словами «Я тебе очень рекомендую Дарью, она просто мастерски обращается с языком и идеально подходит для этой позиции». Плюс в комментариях к моему изначальному посту добавилась еще одна моя подруга, которая преподает голландский язык старшим классам в лицее и мнению которой насчет всего, связанного с языком, я тоже очень доверяю. Она тоже написала «Даша, это прям твое! Надо слать резюме». Наконец, в Линкедине на официальной странице работодателя под постом об этой вакансии меня затэгала знакомая преподаватель голландского для иностранцев и тоже со словами «Дарья, эта вакансия тебе очень подходит».

В общем, сначала я доверилась просто мнению нескольких людей, которые меня хорошо знают, причем не только как люди, но и как профессионалы и опытные педагоги.

Вакансия вот какая.

Муниципалитет (городское управление) нашего городка решил открыть новую должность, которая на русский переводится достаточно коряво – тренер по письму. Schrijfcoach. Должность временная, на 2 года. И временность объясняется тем, что работа человека на этой должности вполне конечна. Задача такого тренера – научить местных чиновников и сотрудников горуправы писать любые официальные тексты более простым и доступным человеческим языком. В описании вакансии говорилось, что нужно будет вместе с сотрудниками по их запросу и без запроса разбирать их письма, мейлы, объявления, доклады, новости, отчеты и прочее и помогать им все это переписывать так, чтоб читать все это могли не только привыкшие к канцеляриту такие же чиновники, но в первую очередь те, кому сложно даются подобные официальные тексты (пожилые, мигранты, люди с различными нарушениями).

Отдельным пунктом в объявлении было указано: наш муниципалитет стремится к национальному разнообразию среди сотрудников, поэтому особенно приглашаем мигрантов отправлять свои резюме и просим отдельно подчеркнуть в мотивационном письме, если вы относитесь к числу людей с миграционным бэкграундом.

Помимо этого, среди требований звучали слова «фанат языка» и «нужно быть очень коммуникабельным и социально активным». Уровень образования требовался примерно мой. Все остальные требования типа «гибкость, адаптивность, нацеленность на результат», как и обычно в описаниях вакансий, были совершенно бессмысленными.

Я совру, если скажу, что тщательно обдумала все за и против. Ничего я не обдумывала. Я была в таком неземном восторге, что в моей деревне впервые за 6 лет появилась вакансия, которая мне интересна, что тут же села и написала мотивационное письмо и через пару часов уже все отправила.

В объявлении было указано, что резюме они принимают до 25 ноября, после чего оповестят тех, кого пригласят на очное собеседование, которое состоится 5 декабря.

Я с трудом выждала неделю. Затем написала Мирне из книжного клуба, которая все еще работает у депутата, с которой мы встречались в сентябре по поводу рабочих мест для мигрантов. Я попросила ее просто передать депутату, что я очень заинтересована в этой вакансии и отправила на нее резюме и что если та посчитает нужным и приемлемым замолвить за меня словечко, то я буду очень признательна.

Потом прошла еще неделя. В понедельник я звонить не стала. Во вторник позвонила, но оказалось, что менеджер по кадрам, указанная контактным лицом в объявлении, по вторникам не работает. Тогда я позвонила в среду, но она была на обеде. Твою мать.

Наконец, во второй половине дня в среду ровно в тот момент, когда я одной рукой пыталась утихомирить орущий телевизор с мультиками, а другой чистила ребенку мандарин, зазвонил телефон. (Отдельно стоит отметить, что по какой-то идиотской причине у муниципалитета номер телефона при звонке не определяется и поэтому никогда не знаешь, то ли звонят по делу, то ли очередные продавцы газа названивают с рекламой).

- Здравствуйте, госпожа такая-то. Это господин такой-то из муниципалитета. Вы нам звонили –сказал не очень довольный мужской голос. Это была не женщина, которую я все это время пыталась вызвонить, а мужчина, имени которого я не смогла разобрать, потому что он говорил очень быстро.
- Добрый день! Спасибо, что перезвонили. Да, я пыталась дозвониться вашей коллеге госпоже С., чтобы узнать, как продвигается рассмотрение моего резюме и когда можно будет ожидать от вас ответа.
- Я могу вам сразу сказать, каков статус – голос был такой же недовольный, а может даже стал чуточку нетерпеливее – Мы не пригласим вас на собеседование. Мы выбрали других кандидатов.
Я настолько растерялась, что мне не пришло в голову никакой нормальной реакции. Вариант, что меня вообще не пригласят я вполне могла себе представить, но как-то не думала, что это будет так резко. И вообще все-таки очень надеялась на собеседование.
- Как жаль… - я начала лихорадочно соображать, чтоб спросить, чтобы не сразу заканчивать этот разговор – Скажите пожалуйста, я могу спросить, почему вы приняли такое решение?
- Спросить-то вы, конечно, можете… - снова недовольство - Вы с вашим дипломом и опытом работы переводчика и преподавателя overqualified.
- Мне так жаль. Я думала, что у меня будет возможность поговорить с вами лично и рассказать больше о своем опыте и мотивации.
- Нет, такой возможности у вас не будет.

Я не помню, о чем мы говорили дальше, да и не говорили больше толком. По-моему, просто попрощались и повесили трубки. Я положила телефон и начала плакать. И успешно продолжила это делать весь остаток дня и утро следующего. Когда пришел Тин, то ему досталась порция особо горьких слез. Он утешал, как мог. Но это совсем не помогало.

А плакала я вот о чем.

В первый раз, повторюсь, за 6 лет я увидела вакансию, на которую мне реально захотелось, и которая мне при этом подходила не только по описанию, но и условиям работы. (Библиотекарем мне тоже очень хотелось, но там нужны были права и собственная машина, чтобы работать каждый день в разном городе, а у меня их нет, поэтому я заранее знала, что шансы мои невелики и ничего не ждала).

В том же городе. Никуда не надо ездить. Временная функция, то есть потом можно спокойно вернуться к фрилансу, если станет ясно, что это не мое. 24 часа в неделю, то есть разумный парт-тайм и останется время на переводы, семью, хор. Работа в городском управлении, а значит можно познакомиться с еще большим количеством людей, чтобы продвигать идею книжного клуба на региональный уровень.

К тому же работать с языком в целом, а не с каким-то конкретно, должно быть ужасно интересно. А еще в объявлении говорилось, что на этой работе не нужно писать или переписывать чужие тексты, а наоборот побуждать людей переписывать их самостоятельно, объяснять, что можно сказать иначе.

За две недели ожидания я прочитала весь сайт муниципалитета вдоль и поперек и нашла все места, которые сложно читаются не только моим мигрантским глазом, но в целом. Да и в самом объявлении о работе я нашла 2 предложения, которые стоило б сформулировать иначе, чтоб они не казались двусмысленными.

А еще я впервые за все это время прочитала от корки до корки вкладыш в местную газету с новостями муниципалитета. Наши местечковые газеты в целом ужасны, что ожидаемо для региональной прессы. Но именно эти 8 страниц официальных новостей я все шесть лет просто бегло пробегаю и пролистываю, никогда не читаю вдумчиво. Потому что они ужасно, ужасно плохо написаны. При скучном официальном содержании они еще и так плотно упакованы в клише и канцеляризмы и опубликованы сплошным блоком текста с редкими абзацами, что читать это тяжело.

И вот я читала их в эти недели и каждый раз думала – если уж мне их тяжело читать, при том, что я легко читаю на голландском толстые книжки, профессиональную литературу и крупные газеты, то что говорить о других мигрантах? Я мысленно придумала несколько вариантов того, как можно было б эти рубрики сделать легче, интереснее, логичнее по построению.

Тин все эти дни смеялся, что я пытаюсь сделать работу, на которую меня пока еще не пригласили. Я смеялась вместе с ним, но головой я и правда уже была там. Я так привыкла постоянно говорить на языковые темы со столькими людьми вокруг, привыкла постоянно искать четкие и понятные формулировки в своих переводах, привыкла объяснять про построение предложений и выбор слов девочкам из книжного клуба. В общем, я все время в языке. И именно поэтому я так легко представила себя на этой работе. Ни про одну другую вакансию, на которую я отправляла резюме в Голландии, я не представляла в таких подробностях, что именно я там буду делать. Ограничивалась всегда какими-то практическими мыслями о том, как добираться и кто будет забирать ребенка из школы, но никогда толком не думала про содержание работы. А тут меня заинтересовало именно содержание. Я прошерстила за две недели десятки сайтов профессиональных тренеров по письму, прочитала десятки статей и блогов, собрала себе отдельный список книг по тему и составила список вопросов, которые бы хотела задать во время собеседования работодателю.

А тут это «мы не планируем вас приглашать» и «этой возможности вы не получите».

Но вот же я, ваша целевая аудитория, потребитель ваших текстов, которые невозможно потреблять. В конце концов, я просто мигрант, которому сложно найти работу, как будто вы сами не знаете, что любых понаехавшим найти работу еще сложнее, чем местным. Почему вы не хотите со мной просто поговорить?

И самое главное, от чего слезы у меня каждый раз наворачивались с новой силой. Каждую пятницу, а иногда и чаще, потому что в почте и в сообщениях постоянно происходят обсуждения, я говорю десяти другим людям: «Продолжайте учиться голландский, не сдавайтесь, не бросайте, работайте над языком, не останавливайтесь. Пока я могу помогать в этом, я буду помогать. Потому что вместе мы сильнее. Потому что вместе не страшно совершать ошибки. Потому что язык для нас всех оказался чем-то большим и важным, чем мы могли представить. Потому что плохой голландский может всегда оказаться важнее всего вашего опыта работы и прочих качеств. Не сдавайтесь! Думайте про возможность переквалификации. Шлите резюме. Расширяйте свою сеть знакомств. Не сдавайтесь, не сдавайтесь, не сдавайтесь…»

Но как я могу говорить это кому-то еще, если вот прямо сейчас я сама в это больше не верю? Если сейчас я чувствую себя бесполезным куском дерьма, которое никогда не найдет работу в этой стране и всегда будет аутсайдером.

(продолжение следует)


 
sad

(no subject)

Ну что, с места работы мечты вчера позвонили.
И сказали, что даже на собеседование меня не позовут. Потому что я для них overqualified и вообще у них 50 кандидатов с дипломами и опытом работы именно на такой позиции, которых у меня нет.

Я плакала вчера полдня. Плакала за ужином, обсуждая все это с Тином. Плакала, чистя зубы перед сном в ванной, потому что не могла смотреть на свое заплаканное отражение без новых слез. Сегодня утром пошла на тренировку, чтоб как-то выплеснуть всю эту дикую злость и обиду, но закончилось все тем, что я плакала на тренажерах.

В общем, если я наконец успокоюсь и перестану рыдать при одной только мысли обо всей этой ситуации, то обязательно напишу (причем даже наверное на 2 языках), что это была за работа и почему отказ настолько выбил почву у меня из-под ног.
А пока что мне надо наручки и обнимашек.
sad

(no subject)

В прошлую пятницу у ребенка раздуло щеку. Под одним из зубов началось воспаление. Помня ужасающие истории mathsandcrafts я тут же позвонила зубному, но наша клиника оказалась закрыта. Пришлось ехать на прием к дежурному врачу в другую практику. Дежурный врач тут же сделал снимок, затем вскрыл зуб, откачал оттуда хрен знает сколько всякой дряни и отправил нас домой. Щека оставалась раздутой еще несколько дней. Пухля был уныл и грустен. Можете себе представить, что чистить зубы ребенку, у которого вместо зуба только стенки, а дальше живая ткань, просто невыносимо.

Во вторник сразу же отправились к своему нормальному врачу. При виде нас он просто вздохнул. Он даже уже не удивляется. Потому что мы у него были всего за полторы недели до этого. Потому что мы у него в этом году были уже раз шесть - то новые пломбы, то выпавшие пломбы. Каждый месяц, блин, как на работу. И еще два раза приходили за покрытием фторлаком, потому что в апреле анализ на бактерии показал, что у Пухли их какое-то нереальное количество, поэтому вся моя борьба с кариесом по большому счету не имеет значения, бактерии все равно победят. После этого анализа доктор уже смирился и перестал неодобрительно удивляться каждому нашему визиту.

В общем, целая неделя опять прошла под знаменем "боль и страдания".

А следующая неделя видимо будет под знаменем "слабоумие и отвага". Потому что Пухля только что зафигачил себе большую розовую жвачку прямо в челку, прямо в тщательно выстриженный две недели назад чубчик модной стрижки, который он каждый день просил уложить гелем как у какого-то мультгероя. И теперь жвачка. Слабоумие.

Я же при виде этой жвачки так психанула, что схватила ножницы и тут ее выстригла. Отвага. Результат получился такой ужасающий, что пришлось тут же отправить Тина с Пухлей к парикмахеру, чтоб хоть как-то исправить этот кошамар. Ведь через неделю нам ехать в отпуск. И как-то не хочется, чтоб на всех фотографиях долгожданного и в этот раз очень заслуженного и необходимого отпуска ребенок выглядел тифозным беспризорником.

Ну и чтоб было понятнее.
Я так много работаю последние две недели (до отпуска осталось еще 50 страниц адски сложного файла +форматирование всех таблиц и рисунков и 5 рабочих дней), что вчера я проснулась с кружащейся головой и болью в глазах. И так и проходила целый день. Даже на репетиции хора сидела с закрытыми глазами. А вечером легла спать в 7, раньше ребенка. И проспала 13 часов подряд. А голова при этом все равно болит.

sad

(no subject)

Совсем недавно я писала про Аделхайд из хора и ее просьбу спеть на ее похоронах, когда придет время.
И время пришло намного раньше, чем мы все ожидали. Аделхайд умерла на прошлой неделе. Церемония прощания состоялась в прошедший четверг.

Мы были еще в Праге, когда посыпались сообщения. Без лишних эмоций, наоборот, размеренно и спокойно хор обсуждал все детали предстоящего выступления и прощания. От цвета одежды, в которой мы все должны прийти, до того, где поставить пианино, куда смотреть во время пения (В зал на плачущих родственников? На гроб? Или в кои-то веки взять с собой партитуры и смотреть в ноты?). Я в очередной раз поразилась голландскому умению обращаться со смертью. Свою голову я при этом не особо занимала всеми этими вопросами. Мне хотелось спокойно догулять свой отпуск. В хоре достаточно народу, чтоб справиться без меня.

Церемония (я не говорю похороны, потому что самих похорон нет, никого никуда не закапывают, или по крайней мере не в присутствии приглашенных, просто церемония прощания в большом и светлом зале крематория, похожем на церковь) была назначена на 4 часа дня в четверг. Я заранее договорилась с Карлой, что поеду с ней – до крематория ехать километров пятнадцать и на велосипеде ехать не хотелось. Заранее отвела Пухлю к дедушке и в 3 часа дня стояла возле дома и ждала. Приехала моя любимая Карла с огромным зеленым цветком на плече (дресскод хора для такого случая – черное с зеленым или синим акцентом). По дороге мы болтали о работе, распевались и ржали, как кони, как обычно с Карлой и бывает.

В этом крематории я уже четвертый раз. Первые два раза – двоюродные бабушки Тина, сначала тетушка Анни, про которую я тогда подробно писала, затем тетушка Минтье, на прощанье с которой мы пошли в мой день рождения пару лет назад и это даже не казалось странным. Третий раз был прошлым летом, когда умер дедушка Тина и про это я уже почти год не могу написать, хотя очень хотелось, слишком уж удивительно и при этом эмоционально все это было. И в четвертый раз вот теперь. И это всего лишь пятый раз, когда я вообще прощаюсь с кем-то умершим. Причем все разы были в Голландии. Первой была Эмма в 2011. В России я никогда никого не хоронила. Пока.

Хор собрался у дверей раньше всех. Остальные приглашенные должны были подъехать на полчаса позже. Но нам нужно было выставить пианино и колонки и вообще примериться к помещению. Все это не заняло много времени, так что оставшиеся полчаса мы стояли на улице, пока народ потихоньку прибывал.

Я стояла, окруженная несколькими оживленно болтающими группками, и мучительно глушила в себе одну-единственную злую и горькую мысль: «Дурацкие, дурацкие тетки! Ну почему вы все такие старые?! Почему во всем хоре я одна такая, на двадцать лет моложе всех? Мне же вас всех, дурацких теток, придется хоронить! И вы все еще шутите, что тоже хотите хор на похороны. И в конце концов одна я буду приходить и петь, петь, петь, а вы все будете умирать и умирать…» Даже думать больно.

Наконец, всех пригласили внутрь. Сначала вся толпа стояла в небольшом холле, тут же загудевшем от разговоров так, что у меня затрещала голова. Затем внезапное «шшш» заставило всех замолчать. Церемониймейстер объявил начало и открыл двери в зал. Сначала нужно было пройти через маленький коридор, и желающие могли свернуть в небольшую комнатку слева, где стоял открытый гроб и можно было попрощаться. В этот раз видеть мертвым кого-то, кого знала живым, уже не было так странно. Ко всему привыкаешь. Хотя я все равно невольно поежилась – в гробу лежала совершенно неузнаваемая Аделхайд, почему-то без очков, что всегда меняет лицо, с седыми волосами, вместо привычной аккуратно выкрашенной и уложенной копны волос, совсем без макияжа. В этой бесцветной старухе было очень тяжело узнать энергичную женщину, которая еще три недели назад приходила, точнее приезжала на инвалидной коляске, посмотреть на недавнее наше выступление на улице. Было тяжело видеть ее такой, и я постаралась поскорее выйти из этой комнатки. Остальной народ из хора тоже довольно быстро прошел в зал. Когда мы рассаживались по местам, я услышала за своей спиной шепот Йосе, которая бросила хор два года назад, но почему-то решила сесть на отведенных для нашего хора рядах, которая выразительно повторяла «Никогда я еще не видела, чтоб человек так был на себя не похож! Никогда в жизни! Никогдаааа!». Так хотелось повернуться и рявкнуть «Заткнись, Йосе!». Но не понадобилось, она просто замолчала сама.

Началась церемония прощания. Пожалуй, самая длинная и самая личная из всех, что мне пока тут довелось пережить.
Сначала вышел ведущий, такой специально обученный дяденька с хорошо поставленным низким голосом, который зачитывал то стихи, то написанные кем-то из семьи тексты и объявлял следующих «выступающих». И первыми он пригласил хор. Аделхайд заранее выбрала три песни, которые мы должны были спеть в разные моменты церемонии. На самой последней репетиции я предложила заснять их на видео и отправить ей, потому что от идеи прийти к ней всем хором и спеть на прощанье она категорически отказалась. Бог знает, услышала ли она хотя бы на видео свой любимый хор еще раз на прощанье или нет.

Хор, Матильда, Гербен. Мы были в полном составе в этот раз. Вышли. Встали. Лисбет, предыдущий председатель хора, вышла на постамент с микрофоном и зачитала речь от имени всех нас. Там было очень много чудесных воспоминаний и добрых слов.
Слушать ее дрожащий голос было не так уж просто. Но надо ж потом еще и петь. Нельзя плакать. Мы спели To make you feel my love. Я несколько раз бросила взгляд на людей, сидящих в зале, и поняла, что лучше этого не делать. Некоторые плакали и от этого у меня самой начинало щипать в носу. Я решила смотреть только на Матильду и не отвлекаться. И такое ощущение, что и весь остальной хор решил сделать то же самое. Не знаю, в эмоциях всего дня ли дело или в том, что мы все были так невероятно сосредоточены, но пели мы по-моему лучше, чем когда-либо – точно, экспрессивно, трогательно.

Затем было много разных речей. Внучки Аделхайд зажгли свечи. Ее сестры прочитали стихи о прощании, еле сдерживая слезы. Причем когда они только взошли на постамент, то тут же обняли друг другу и так и стояли в обнимку все время. На постаменте было достаточно места, чтоб стоять на расстоянии друг от друга. Но они обнимали друг другу одной рукой, поддерживая и давая сил. То же самое делали и сыновья Аделхайд, когда читали свои прощальные тексты – когда младший читал со слезами в голосе, старший гладил его по спине. Когда старший читал тихо и спокойно, младший обнимал его за плечи. И все это время на большом экране над ними проецировались фотографии Аделхайд – вот она девочкой танцует на черно-белом фото, фото она в 70-е в коротенькой юбке и высоких сапогах на шнуровке, вот она в 80-е зеленом платье с огромными плечами. Аделхайд с детьми. С мужем. С внуками. И очень много фотографий последних двух лет: после того как ей поставили диагноз, они с мужем стали очень много путешествовать. Вот они на море. Вот летят на воздушном шаре. Вот всего несколько недель назад с внучками в зоопарке.

Я слушала рассказы о ней и даже жалела, что так мало ее знала. Мне она всегда казалась просто чудаковатой пожилой дамой, которую мне очень тяжело понимать, она говорила на местном диалекте и в первые пару лет я вообще не разбирала ее речь. Я не знала, что она обожала танцевать и на первую зарплату купила себе мопед, чтоб гонять в соседнюю деревню на танцы. Я не знала, что она похоронила первого мужа очень молодым и что через пару десятков лет то же самое пришлось пережить и ее собственной дочери. Я не знала, что она была потрясающей матерью, очень строгой и заботливой одновременно. Ее сыновья рассказывали все это и было при этом так тяжело смотреть на них самих.

На самом деле это вообще самое тяжелое – смотреть на других, которые хоронят близких. «Не жалей мертвых, жалей живых» - у меня в голове все время вертелась цитата из Гарри Поттера. Да еще этот низкий голос распорядителя, который зачитал от имени Аделхайд: «Вы все будете скучать всего лишь по одной мне, но я то-то прощаюсь и буду скучать по всем вам».

Не помню на каких именно словах я перестала смотреть на экран с фотографиями, а скосила глаза на тех, кто сидит рядом со мной. В конце ряда держались за руки и плакали двое сопран, сестры Аннелис и Йенни. Я снова подумала, что на похоронах каждый плачет о чем-то своем. И я знала точно, о чем они плачут. У Аннелис семь лет назад умерла младшая дочь. А спустя два года, в тот же самый день у Йенни умер муж. Эта дата был совсем недавно. И я знаю, что в этот день Аннелис и Йенни обязательно встречаются и вспоминают в подробностях самое тяжелое – день смерти и день похорон. А потом снова отпускают на год. Поэтому я знаю, что сейчас они обе плачут не только об Аделхайд, но и о своих. И у Аннелис на шее медальон с фотографией дочери. Так же как у меня на руке черные браслеты, принадлежавшие Эмме, которые я кручу и постоянно снимаю и надеваю в течение всей церемонии. Обычно я не ношу украшений. Но в этот день эти браслеты очень уместны. И когда низкий голос в микрофон говорит «давайте помолимся об Аделхайд и о всех, кого мы потеряли и кто нам дорог», я закрываю глаза и думаю об Эмме и о прадедушке Хенке и о своем дедушке. Мой список очень короток. Слава богу. Пока что.

Мы пели еще дважды. Было так же красиво и так же трогательно и удивительно сосредоточенно.

Когда все закончилось и когда все вышли из зала, оставив только семью прощаться, все приглашенные собрались в зале со столиками для кофе. Еще полчаса разговоров и смеха, которые почему-то совсем не кажутся мне больше странными и неуместными. Когда мы уже почти уходили, подошел муж Аделхайд и с улыбкой еще раз поблагодарил за песни. И отдельно меня (а значит тебя, Наташ nat_nat за то чудесное фото Аделхайд, снятое в апреле 2016, через 4 месяца после диагноза, на котором она такая красивая и жизнерадостная.

Мы разъехались по домам. Вместе с парой человек из правления отвезли пианино на новой место репетиций, где нам предстояло начинать репетировать уже на следующий день. Я вернулась домой, приготовила ужин, мы поели, уложили Пухлю спать. Затем я взяла книгу и села в кресло читать и готовиться к книжному клубу и выключилась. Проснулась через полчаса. На часах всего лишь девять вечера. Сил вообще ноль. Плюнула на книжку и перебралась в постель и быстро уснула. Все мышцы ломило, как будто я целый день делала что-то тяжелое. Голова тяжелая. Бог его знает отчего. Может от грусти.
sad

грустное

За то время, что я пою в хоре, а пошел уже седьмой год, у пяти хористок обнаружили рак. Четверо прошли операции и химиотерапию. У них сейчас все в порядке. Но не у Аделхайд.

Аделхайд умирает.

Три года операций, облучения, химии и еще каких-то экспериментальных процедур, за которыми пришлось ездить аж в Амстердам.
Но на прошлой неделе она попросила Ивон, с которой они в хоре ближе всех, сообщить всем новости, потому что сама уже не приходит петь. Аделхайд отказалась от дальнейшего лечения, потому что ничего уже не помогает и сил у нее уже нет. Ей почти семьдесят. У нее уже не осталось сил.

Она передала хору свою просьбу – спеть на ее прощальной церемонии, на похоронах. Выбрала три свои любимые песни. И больше не придет на репетиции. Сколько ей времени осталось, сказать сложно. Возможно, счет идет на недели.

В пятницу дирижер сказала: «Дамы, я знаю, что будет сложно. Но нам надо хоть немного порепетировать песни для Аделхайд. Две из них вы пели только с Томом, так что мне надо услышать, как вы их вообще поете. Давайте попробуем, а?»

Аделхайд выбрала Make you feel my love Боба Дилана/ Адель, Be still my heart норвежки Silje Nergaard и свою самую любимую из всего нашего репертуара – I can’t make you love me Бонни Райт/ Джорджа Майкла.

Make you feel my love мы пели в 2014 в качестве сюрприза на свадьбе сына Аньи. Я тогда написала очень мимимишный пост и до сих пор вспоминаю этот момент как один из самых трогательных в моей истории хора https://users.livejournal.com/babybitch-/962328.html Причем сын Аньи с тех пор стал нашим самым верным фанатом и приходит на все выступления, даже когда мы дождь и холод пели на совершенно пустой улице как-то зимой.

А мы пели на юбилейном концерте в 2015, я еще писала тогда про нее, как она меня погружала в воспоминания о странных отношениях. На концерте при этом мы пели ее вместе с солисткой, безумно талантливой молодой певицей из соседнего города, которая пару лет назад участвовала в Voice of Holland, а теперь уезжает учиться в Нью-Йорк. От того выступления сохранился только один файл с диктофона, где все звучит как и положено записи с диктофона, но все равно очень красиво. https://users.livejournal.com/babybitch-/995696.html

C Be still my heart пока что ничего не связано, мы ее только-только разучили. Но и двух других хватает.

Удивительно, как одни и те же песни и их слова меняются в разном контексте.

When the rain is blowing in your face
And the whole world is on your case
I could offer you a warm embrace
To make you feel my love

Любовная лирика превращается в что-то совсем другое, когда ты знаешь, что будешь петь это на похоронах женщины, которая прожила несколько десятков лет счастливым браком, у которой несколько детей и внуков.

А уж I can’t make you love me звучит вообще иначе и вместо песни про расставание и нелюбовь вдруг оказывается вполне себе песней про смерть.

Turn down the lights
Turn down the bed
Turn down these voices inside my head

А когда мы допели до самого драматичного момента в песне…

Morning will come and I'll do what's right
Just give me till then to give up this fight
And I will give up this fight!

На этих словах  у меня уже щипало в носу и голос пропал. Посмотрела вокруг и поняла, что не у меня одной дыханья не хватает и глаза покраснели.

Еле допели всё это. Замолчали.

Дирижер заговорила первой. Объясняла, что петь будет тяжело. Что может стоит подумать, чем себя отвлечь, чтоб не разреветься. Что не надо будет смотреть на людей в зале, особенно на родственников.

И тогда Лисбет, сидевшая рядом со мной, сказала: «Ну и что, если мы разревемся. Это нормально. Продолжим петь, если сможем. Или не продолжим. Все равно это будет красиво. И важно для нас. И для Аделхайд».

А Ханна добавила: «И вообще, надо будет взять и спеть для нее эти ее любимые песни как-нибудь отдельно. Пока она еще жива. А то какая разница, что мы будем петь на ее похоронах. Пусть услышит нас еще раз, пока можно».

Ох.

Чувствую, что мне придется еще писать про это. И что будет непросто. В пятницу вечером рассказывала про это всё Тину и даже это было непросто и даже он сам слушал со слезами на глазах. А пока что просто думаю про все это все выходные.

Порой возникает соблазн сказать, что с тех пор, как я живу в Голландии, я гораздо больше сталкиваюсь с болезнями и смертью. Но это не так. Дело не в стране. А просто я стала старше и люди вокруг тоже. Ничего удивительного.

Но вот что мне до сих пор удивительно, так это то, какое спокойно-уважительное у голландцев отношение к смерти. Я тут от них столькому научилась в этом смысле. Поражаюсь им.
sad

(no subject)

Всю неделю сильно ругаемся с Пухлей. В субботу купили ему новенький велосипед, потому что из старого уже вырос. Два дня выбирали, несколько раз давали ему проехаться во дворе магазина велосипедов. Привезли домой, прокатился разочек. А на следующий день вдруг отказывается даже пробовать прокатиться. Причем не просто отказывается - истерит, кричит, рыдает. С трудом удалось выяснить, что все дело в том, что он привык тормозить тупо ногами об асфальт, а тут ноги еле достают и страшно. А учиться тормозить педалями или ручным тормозом не хочет.

И вот про страх нового или страх падения я понимаю. Но когда он отказывается даже пробовать, я зверею. Он вообще очень быстро отказывается, когда у него что-то не получается сходу. А меня это прям бесит до ужаса. При этом я держусь, держусь, уговариваю, привожу разумные доводы, переключаюсь на игровую форму. Но когда он ни на что из этого не ведется и начинает голосить, то я не выдерживаю и закипаю и рявкаю. Но надо ж договариваться. Решили, что каждый вечер перед ужином будем по 5 минут тренироваться, учиться тормозить. Я еще долго рассказывала, как сама училась езде на велосипеде, как плохо ездила, когда только переехала в Голландию. Слушал, соглашался.

На следующий же вечер стоило только вытащить велосипед из гаража - заголосил и завизжал. Не то что попробовал и сдался, а даже пробовать не стал. Говорю, мы же договорились. Рыдает и визжит. До икоты. Я минут 15 это могу выдержать, но потом начинаю психовать. Он ведь и утешить себя не дает. И жалко его, и жалко себя. Я после таких ссор просто никакая, совершенно опустошенная.

Сегодня правда удалось уговорить покататься немножко. Причем он мне пообещал, что после мультика и когда папа с работы придет, прокатится еще раз. Мультик посмотрели, папа пришел. И опять истерика - не хочу, я боюсь, я устал, я не обещал.

Так выматывают такие ссоры. Очень его жалко. Видно ж, как сам себя накручивает и не может успокоиться (я в истерике такая же точно). Оставить одного тоже не помогло. Отвлечь тоже. Кое-как спустя почти полчаса затащила его на кровать, обнимала и утешала и в конце концов уболтала.

Тин считает, что надо все равно каждый вечер уговаривать тренироваться. И я как бы согласна. Потому что во-первых, тормозить все равно надо учиться, а во-вторых, уговор есть уговор и мне кажется важным научить его соблюдать договоренности. В-третьих, ну нельзя ж сдаваться даже не попытавшись.
Но как-то хочется избежать повтора рыданий и криков.

Лайфхаки? Как вы справляетесь с детскими страхами неудач?
И заодно как выводите из ступора в момент истерики.

П.С. После ссор мы всегда говорим про эмоции, про злость и обиду, про почему поругались. И обязательно миримся и просим друг у друга прощения. Завершаем традиционными мизинцами с присказкой.

Я: Мирись, мирись, мирись. И больше не дерись. Если будешь драться, я буду кусаться. А кусаться нам нельзя, потому что мы друзья.
Пухля: Нет! А кусаться нам нельзя, потому что мы семья!

*мимими*

sad

про внутренние ресурсы

Поскольку я очень часто говорю «нет сил» и объясняю этим очень много неделания в своей жизни, то пора вообще уже сформулировать, на что эти силы уходят.

Два самых ресурсосжирающих фактора в моей жизни вот уже почти пять лет неизменны.

Материнство и эмиграция. Они в свою очередь порождают множество маленьких факторов, которые тоже жрут внутренний ресурс. Так, например, из них рождается адское чувство вины, которое действует, разумеется, деструктивно. Но обо всем по порядку.

Материнство

Охохо. Вообще, это тема заслуживающая не одного подробного поста. Но попробую кратко.
Сейчас мне кажется, что первый год, когда ребенок был безропотным младенцем, был просто безмятежным раем. Да, было сложно, потому что все было внове, непонятно было, за что хвататься, когда у ребенка была температура или когда он плохо спал. Но сейчас это кажется такими мелочами.

1. Ресурсозатратный аспект, который появился сразу и который не проходит до сих пор – взаимная зависимость с ребенком. Младенец неспособен выжить без матери. Четырехлетка самостоятельно тоже пока что не особо функционирует. И раз он настолько зависит от меня, то и я завишу от него. Мать трехмесячного младенца не может пойти куда хочет и когда хочет совершенно одна. Мать четырехлетнего ребенка может сдать ребенка в школу на 5,5 часов в день, но по-прежнему не может никуда на целый день свалить, если захотелось, не может не отвести в школу и не забрать из нее, не может не готовить ребенку еду, не может не помогать ему миллион раз на дню. Вот эта необходимость все время ориентироваться на другого человека – ужасно меня выматывает. Да, я с рождения таскаю Пухлю везде с собой, да, я с рождения с ним путешествую, да, он вообще умеет быть тихим и не мешать мне. Но все равно. Нужно все время принимать его во внимание.

2. Частью этого является невозможность быть одной. Первый год невозможно быть одной в принципе. Примерно с четырех его месяцев я стала уходить сначала на курсы голландского, потом на репетиции хора. С 1 года и 3 месяцев пошла в спортклуб и стала его оставлять там в яслях на полтора часа. Но по-моему я первый раз осталась дома одна без ребенка только когда отправила его в детский сад в 3,5 года. Да и сейчас, когда он ходит в школу, я иногда позволяю себе провести несколько часов дома одна просто абсолютно ничего не делая (и испытываю за это чудовищное чувство стыда), просто потому что хочется побыть одно и чтоб не надо было работать или заниматься домашними делами. Мне жизненно необходимо быть одной. Именно поэтому у меня появилась эта дурная привычка засиживаться допоздна, когда Тин и Пухля спят. Потому что я хочу побыть в тишине, наедине со своей собственной головой и больше ни с кем.

3. Поскольку с ребенком находишься вместе практически постоянно, то практически постоянно же находишься в состоянии готовности прям сейчас подорваться и бежать к нему. В первый год – реагируешь на писк и плач постоянно, во многом благодаря гормонам. Позднее вот прямо так на каждый писк дергаться вроде не приходится. Но все равно нужно постоянно быть в курсе, где он вообще и что делает. Не залез ли куда? Не цапнул ли что-то опасное? Не рисует ли на обоях? По большому счету расслабиться можно только когда ребенок спит. Тогда ты точно знаешь, где он и что он делает. Все остальное время – надо быть настороже. И да, это ужасно выматывает.

4. С ребенком надо взаимодействовать. И если взрослому, например, супругу, можно сказать «слушай, я не в настроении, не трогай меня пожалуйста совсем какое-то время». То с ребенком это работает только с определенного возраста и только частично. Он бы и рад не трогать. Но ему хочется есть, писать, играть, достать вон ту книжку, пораскрашивать, показать раскрашенное. И так без конца. А еще у него тоже бывает плохое настроение или плохое самочувствие. И тогда всё будет не так. Он может рыдать, не слушаться, обижаться, кричать. Он так же может шалить, хохотать, шутить. И все это обычно требует от мамы какой-то реакции. Иногда чуть больше, иногда чуть меньше. Но невозможно сказать ребенку «да пошел ты» и просто его игнорировать. Нет, надо находить в себе силы на адекватное взаимодействие, даже когда их нет. А ведь еще наступает возраст, когда он начинает не соглашаться и спорить. Лично мне именно споры даются тяжелее всего. Пухля ужасно упрямый и мои аргументы далеко не всегда его убеждают. Иногда он злится и рыдает, иногда он злится и отказывается делать то, что я прошу или что в данный момент нужно. И вот именно на то, чтобы не орать, у меня уходит какое-то нечеловеческое количество сил. Бывают дни, когда ему все не по душе и когда он все время рыдает. После таких дней я просто труп и неспособна вообще ни на что. Просто не трогайте меня и все.

5. Все вышесказанное приводит к тому, что ребенок оказывается на первом месте, даже если и хочется сдвинуть его в списке приоритетов куда-то чуть пониже. Быть с ребенком рядом, заботиться о его физическом и моральном благополучии, взаимодействовать с ним – это вообще-то минимум. Но даже этот минимум требует огромных затрат. А ведь помимо удовлетворения базовых потребностей ребенка, хорошему родителю хочется еще и обеспечить всякие дополнительные плюшки. Играть с ребенком. Заниматься развивающими занятиями. Учить считать и читать. Гулять на улице. Ходить в музеи, кино и зоопарки.

6. При том, что мне очень нравится быть мамой, мне все-таки очень хочется быть чем-то еще, кроме мамы. Бывают дни, когда я ничем другим быть попросту не успеваю. И это меня гложет. Хочется успевать все. Но по факту – функция матери и сопряженная с ней функция домохозяйки отнимают больше всего времени. Казалось бы, что мешает больше тратить сил на, например, карьеру, чтобы появились финансы на то, чтоб отдавать домохозяйство на аутсорс? Но это замкнутый круг. Да, я прямо сейчас работаю и зарабатываю больше, чем полгода назад и намного больше, чем год назад. Но позволить себя нанять домработницу не смогу еще очень долго. А это значит, что работа только прибавилась к списку всех остальных моих функций и легче не стало.

7. Лично мой пункт, который возможно есть не у всех. Материнство оказалось для меня таким же творческим процессом, как, скажем, написание текстов. Созидательная энергия, которая идет на писательство и на материнство, берется из каких-то одних источников. Поэтому совмещать получается плохо. Когда у меня «писательские дни», когда я сижу целый день за компом и работаю над сценарием или другими текстами, я для практически потеряна для сына. Хорошо, что Тин это хорошо понимает и старается сам занять Пухлю. Но для меня это довольно болезненно. Стоит мне в такой день начать отвлекаться на ребенка, как я теряю фокус и мне становится сложно писать. И снова приходится расставлять приоритеты. Только в этом случае стыдно независимо от того, что я выбрала. Выбираю быть мамой – стыдно, что ничего не пишу. Выбираю писать – стыдно, что забросила ребенка.

Мне кажется, что список у меня далеко не полный, но больше мне сейчас не приходит в голову.

Необходимый дисклеймер: при всем вышесказанном ребенок является невероятным источником энергии, радости и счастья. Взаимодействие с ним не только потребляет ресурс, но и обязательно восполняет его. Ребенок смешит, радует, наполняет гордостью и нежностью. Ребенок удивляет своим постоянным развитием. С ним прикольно. С ним интересно разговаривать. С ним можно беселиться и валять дурака. С ним очень-очень хорошо. Мой ребенок – это мое абсолютное счастье.

Но это не отменяет того, что быть мамой мне порой очень тяжело.

При этом вот про тяжести родительства как-то совершенно не принято говорить. Жаловаться нельзя. «Мы терпели и вы терпите». «А ты что думала, будет легко?» Уставать от материнства – стыдно! «Хорошие мамы так не делают!». Хорошие мамы – это вообще какой-то такой негласный стандарт, до которого невозможно дотянуть, но за несоответствие которому при этом постоянно стыдно. А есть ведь еще «Как не стыдно жаловаться, когда ты сидишь с ребенком дома в то время, как другие мамы работают и своих детей почти не видят!». И снова волна стыда.

Получается, что вот от всех этих ресурсозатратных аспектов материнства итак-то тяжело. Но за эту тяжесть при этом стыдно, чувство стыда гложет и мучает, а значит тоже жрет ресурс.

Сформулировать, что такое этот самый «ресурс» мне при этом довольно сложно. Я вкладываю в это понятие некие психологические и эмоциональные силы, энергию и энтузиазм, желание что-то делать. Я уже с полтора года назад давала тут ссылку на пост о том, где брать силы на творчество http://lattona.livejournal.com/59323.html. Вот он как раз про те самые внутренние ресурсы.

Все. Подведения итогов нет. Больше я сегодня сказать не в силах, пора спать. Потому что уже через 6,5 часов надо вставать и вести Пухлю в школу, а потом хочется устроить генеральную уборку впервые за два месяца. Я две недели сидела за переводами, сдала их пару часов назад, так что может быть завтра выдастся свободный от работы денек, который можно, точнее нужно потратить на домашние дела.

Пост про эмиграцию и почему она тоже жрет мои внутренние ресурсы я постараюсь написать на этой неделе.