Tags: emma

sad

(no subject)

Я хорошо помню свою музыкальную школу. И помню ту атмосферу, когда идешь по коридорам, а из-за каждой двери слышно разный инструмент и разную музыку. Моя музыкалка на Варшавской своими масштабами конечно не сравнится с крошечной музыкальной школой в моей деревне. Там на одном этаже умещалось столько музыкальных классов, сколько здесь наверное во всей школе. Там все было строже и серьезнее. Но все равно я каждый раз замираю от восторга, когда прихожу с Пухлей на его уроки по фортепиано.

Причем ровно в этой же музыкальной школе мы с хором уже пару лет репетируем. Но с хором это другое. Мы репетируем в малопопулярное время, когда в школе почти никого нет. А с Пухлей я прихожу после того, как у детей заканчиваются занятия в обычных школах и все они разлетаются по своим кружкам, а значит музыкалка оживает. И я прохожу мимо классов и снова слышу разные инструменты и разную музыку, как почти тридцать лет назад.

И вот я сижу в коридоре и в вижу через узкое дверное стекло прямую спину своего мальчика. Вижу, как он аккуратно опускает руки на клавиши. Слышу, как он медленно, но точно играет по нотам пьесу учителю. И таю, таю, таю.

Я так счастлива, что он влюбился в пианино. Что сам просит поиграть, сам сидит и повторяет одни и те же мелодии раз за разом. Так счастлива, что так легко и быстро запомнил ноты и пытается читать с листа даже то, что ему пока еще сложно играть. Так счастлива, что он уже через несколько занятий начал играть двумя руками, пусть простенькое, но двумя.

Мой музыкальный малыш. Обожаю.
Как же жалко, что рядом нет Эммы, чтобы она это увидела и порадовалась. Так не хватает ее в такие моменты.
sad

долго и про любовь

20 августа. Два года назад в этот день я проснулась рано-рано. Была суббота. Я проснулась от звонка телефона часов в 8 утра. Посмотрела на экран и поняла, что случилось что-то. Звонила Инна, дочка Эммы. Я совершенно не помню ее слов. Вообще не помню разговора. Очевидно, она просто сказала мне, что Эмма умерла. Уже потом мы восстановили события, что она позвонила мне буквально через несколько минут после того, как обнаружила. Мы все уже два месяца знали, что Эмма умирает. Но прогнозы были месяцев на двадцать, а вовсе не на два, черт побери.

Я не плакала.

Я проснулась окончательно. Встала и начала слоняться по квартире. Ничего не хотелось. Шевелиться толком не хотелось.
А потом вдруг пришла смска из Челябинска. Моя подруга Мари сообщала мне, что ее любимый мужчина сделал ей предложение, и они женятся.

И вот тут я зарыдала. Заголосила.

Это был какой-то такой невозможный, невыносимый контраст радости и горя. Я никак не могла остановиться. Звонила маме и Асе и Маринке. Говорила им, что Эмма умерла и рыдала. Все меня утешали, мол, ну и так же было ясно, что это скоро случится и что, мол, она прожила счастливую жизнь. А я все равно не могла успокоиться. Ине могла никак поверить, что ее больше нет.

А потом позвонила Катя, моя подруга из Киношколы. За несколько месяцев до этого мы договорились, что в этот день пойдем гулять. Почему? Отдельная история.

Как-то в июне Катя была у меня в гостях. Она посмотрела на книжную полку с Пратчеттом, засмеялась и сказала: «Я знаю, с кем тебя надо познакомить!» И рассказала, про одного знакомого голландца, который тоже обожает Пратчетта. «И вы с ним похожи, чувством юмора и вообще». Катя дала мне его скайп. Я почему-то добавила. До сих пор не знаю почему. В тот год меня уже пытались сосватать с голландцем и совершенно безуспешно. Мы перекинулись с этим Катиным голландцем парой фраз. Он сказал, что у него есть одна лишняя книжка Пратчетта на английском и он может мне ее привезти. Я поблагодарила и пообещала испечь в благодарность морковный торт. Обменялись смайликами. И всё.

И вот спустя два месяца Катя позвонила и напомнила, что мы сегодня идем гулять, потому что голландец приехал в давно запланированный отпуск в Питер, и мы просто обязаны встретиться.

А я лежу в кровати зареванная и думаю «ну какой нахер голландец». Мне даже хотелось купить билет на ближайший самолет в Голландию и полететь прощаться с Эммой. Мне совсем не хотелось никуда идти, ни с кем гулять.

Полежала. Подумала. И вдруг поняла, что если не выйду из дома, то так и буду целый день лежать и рыдать. Просто по уши завязну в своем горе.

Я привела себя в порядок и поехала. До сих пор помню в точности, что на мне было надето.
Мы договорились встретиться в Петропавловской крепости у памятника Петру.
Стою. Жду.

И вдруг идет Петр Первый. Ну знаете этих Петров и Катерин, который разгуливают по Питеру каждое лето в слегка неправдоподобных костюмах? А это был знакомый Петр Первый. В то лето я работала неподалеку от Исаакиевской площади и в обеденный перерыв ходила иногда погулять и съесть мороженое в сквере за Медным всадником. И там постоянно тусовался этот Петр Первый – высоченный молодой парень, страшно обаятельный и страшно разговорчивый. Мы всегда здоровались и иногда перекидывались парой слов. И тут он идет ко мне в Петропавловке, высокий, громогласный. Идет и вещает мне издалека, что-то вроде «Здравствуй, барышня-красавица, здравствуй ненаглядная!» Таким смешным старомодным слогом. Я рассмеялась и заговорила с ним. И совершенно не заметила, как подошли Катя и ее голландец. Петр Первый при виде голландца оживился еще больше и предложил фотографироваться. Голландец посмотрел на него удивленно и отказался. А затем протянул мне книжку Пратчетта. Сдержал слово!

И мы пошли гулять с Катей и голландцем.

Я, по-моему, сразу рассказала, что у меня жуткий день и что сегодня умерла моя учительница, которая много лет была мне наставником и другом. Но я совсем не хочу целый день печалиться. Нет. Вовсе нет! Давайте гулять, фотографироваться, улыбаться.

Мы прошли через всю Петропавловку, через Биржевой мост и на Стрелку. Через Дворцовый к Исаакию.

Затем проголодались и на какой-то Морской сели обедать в восточном ресторанчике. На десерт я заказала морковный торт с имбирем, а потом сказала, что у меня такой торт все-таки получается лучше и что голландцу обязательно нужно попробовать.

Мы прошлись по Невскому и свернули на Грибоедова. Пофоткались у Спаса. Повернули к Инженерному замку и вдруг увидели экскурсионные лодочки. И внезапно решили, что нам нужно по рекам и каналам. Мы погрузились в какую-то очень маленькую лодку. Экскурсовод довольно сносно рассказывала об истории города, а я взялась переводить все на английский нашему голландцу, добавляя изредка свои комментарии. Я вообще в тот день почему-то очень много говорила.

Катя все спрашивала меня, ну как он мне, голландец-то. А я не знала, что ответить. Симпатичный, приятный, спокойный тип. Кажется с чувством юмора. Но больше не знаю, что сказать.

После рек и каналов мы пришли к Инженерному замку, и я показала, где у памятника Петру I нужно загадать желание. Я загадала свое. Голландец сначала хмыкнул, а потом тоже загадал. «Только никому нельзя рассказывать – наказала я – А то не сбудется!».

Мы еще немного погуляли, а потом поняли, что устали. На Фонтанке мы зашли в ПирО.Г.И. и остались там на весь вечер.
К тому моменту я вообще-то уже довольно долго не употребляла алкоголь и не курила. Но в тот вечер хотелось выпить. Мы пили вино, ели какие-то бесконечные русские блюда. Я даже затянулась пару раз крепкой Катиной сигаретой и закашлялась. Прошло какое-то бессчетное количество часов. Мы говорили без остановки все втроем, но я совершенно не помню, о чем. Запомнилась только одна нелепая и пошлая тема, но я не буду об этом писать. О работе, конечно, тоже говорили довольно много. Особенно потому, что работа у голландца оказалась очень мне понятная – инженер-наладчик, который мотается по стройплощадкам всей Европы.

Было поздно. Мы все трое были пьяны и веселы. И я сказала: «Ребят, спасибо вам обоим, что вытащили меня на улицу сегодня. Я бы сидела дома и плакала и тосковала бы по своей умершей Эмме. А теперь у меня ощущение, что я совершенно правильно провела день. Так и надо было. Ей бы понравилось, она бы рассмеялась и сказала б, что это идеальные поминки – прошляться целый день по ее родному Питеру, а потом напиться вина в хорошей компании в баре на Фонтанке».

Мы вызвали такси и поехали к Кате. Катя жила в коммуналке у Финляндского вокзала. Мы завалились все втроем к ней в квартиру, пугая соседей. В соседней комнате жила Катина подруга. В Катиной узкой и длинной комнате чудом умещались кровать и диван и несколько шкафов. Сначала мы еще о чем-то болтали все втроем, а затем Катя сказала «Я спать», потом посмотрела на меня строго и добавила: «Ты остаешься тут и никуда не поедешь!» и ушла спать к подруге.

А мы с голландцем почему-то сели смотреть мультфильм «Гномео и Джульетта». Гномео, блять. Я каждый раз вспоминаю и ржу. Откуда у него вообще была на ноутбуке эта дикая хрень? Не фига мы не досмотрели, конечно.

Почти не спали. Очень много говорили. И целовались как будто больше никогда не будет поцелуев, как будто вот сейчас надо все использовать и всё.

Я запомнила, как в его чемодане поверх вороха вещей лежала книжка «Мастер и Маргарита» на английском. Он все время улыбался. И, проснувшись, сообщил мне, что счастлив.

А я была расслабленная и тоже немножко счастливая. Я совершенно ничего не ждала. Впервые в жизни, наверное, у меня не было от мужчины абсолютно никаких ожиданий. У меня было ощущение, что нас прибило друг к другу волнами. Просто потому что так нужно было именно в тот самый день.

Я уехала домой, а Катя и голландец пошли в музей и в кино. А я сидела дома с пачкой магазинных пельменей и ни о чем не хотела думать.

В понедельник был обычный рабочий день. Затем снова позвонила Катя, сообщила, что вечером он улетает, и спросила не хочу ли я пообедать с ним. Я почему-то согласилась и в обеденный перерыв рванула через весь центр к нему.

Мы сидели вдвоем в кафе на Литейном и смущенно улыбались. Было как-то неловко. Он пообещал приехать еще. Я подумала, что даже если он не сдержит обещание, ничего страшного не случится. Потому что и так хорошо. И как же, оказывается, здорово совершенно ничего от мужчины не ждать. Мы снова много смеялись. И я вдруг поняла, что все эти два дня я совершенно не пытаюсь ему понравиться, не пытаюсь произвести впечатление – я с самой первой секунды живая и открытая до самого дна.

Вечером из аэропорта он написал мне в скайпе. И с той секунды мы переписывались часами. ЧАСАМИ.

А через три недели он привез меня в своей маленький голландский город и впервые сказал «Я тебя люблю».

Тин считает наши отношения с того дня, когда мы сказали друг другу «я тебя люблю». А я почему-то считаю с того самого первого нашего дня в Питере. Тин утверждает, что влюбился в меня с первого взгляда, когда увидел в Петропавловской крепости рядом с Петром Первым. А я считаю, что все началось сильно позже, может быть даже уже после его отъезда и благодаря долгим разговорам в скайпе.

Мы до сих пор не сказали друг другу, что загадали тогда у Инженерного замка. Но Тин любит говорить, что его желание со мной сбывается без остановки. Мое желание, вероятно, было не так глобально и оно про счастье и оно сбылось.

Мы вместе два года. У нас растет очаровательный ушастый сын.

Эмма очень хотела, чтобы я жила в Голландии. Она мечтала выдать меня замуж за голландца. И я, совсем не верящая в мистические штуки, убеждена абсолютно искренне, что 20 августа 2011, в день своей смерти, Эмма сделала мне прощальный подарок – устроила те самые невидимые волны, которые толкнули нас с Тином навстречу друг к другу, чтобы мы больше никогда не расставались.
sad

почти легенда

Когда Эмма приехала в Голландию лет пятнадцать назад, она была беженкой. Не знаю подробностей ее юридического статуса, но знаю, что они с ее пожилой уже тогда матерью прожили довольно долго в лагере для беженцев, где учили язык и ждали подтверждения своего статуса. У них не было ничего. Ни денег, ни возможности работать. Только стопки книг и нот. Она рассказывала, что именно по работе скучала больше всего. Ведь в Союзе она двадцать с лишним лет проработала в музыкальной школе. Учить детей - это было единственное, что она умела и хотела делать. Дети были для нее всем, я-то помню.

Однажды Эмма шла по какой-то улочке и услышала звуки пианино. Музыка доносилась из церкви неподалеку.
И Эмма заплакала.
Мимо проходила голландка примерно тех же лет. Она увидела плачущую Эмму и заволновалась. Голландка подошла к ней и спросила, почему та плачет. А Эмма смогла на своем еще совсем ломанном голландском с трудом объяснить, что мол она беженка, но на родине была  учительницей музыки и очень скучает по инструменту, по возможности играть, по музыке. Звуки фортепиано ее расстроили, потому что она хочет играть, но ей совершенно негде, потому что она живет в лагере для беженцев и такой роскоши как музыкальные инструменты там не предусмотрено.

Голландка выслушала, схватила Эмму и потащила в ту самую церковь, откуда слышалась музыка, со словами: "Я знаю эту церковь, я тут бываю, мы сможем договориться".

И она действительно смогла договориться. С этого дня Эмме разрешили совершенно свободно приходить в церковь и играть на фортепиано, если это не мешало службе.

И с того дня и до самой последней минутки Эмма и эта голландка оставались лучшими подругами.
Абсолютно разные.
Эмма, еврейка, ленинградка, дитя войны, эксцентричная, взбалмошная. Эмма, которая прошла голод и нищету, которая похоронила любимого мужа и никогда больше не вышла замуж. Эмма, которая была необычным и гениальным педагогом. Эмма, которая из огромной сталинской квартиры в Ленинграде приехала с коробкой нот в лагерь для беженцев в Голландии и до самой смерти экономила. Эмма, которая говорила на очень ограниченном голландском с сильным русским акцентом. Эмма, которая много курила и материлась и быстро выходила из себя.

И Бертин. Благополучная невозмутимиая голландка. Счастливая жена и мать. Бертин, много путешествовавшая по миру и говорящая на нескольких языках. Бертин, которая никогда не повышает голос. Бертин, у которой была стабильная работа и зарплата. Бертин, у которой старинный красивый дом с роскошной мебелью и коллекцией предметов искусства.

Что у них могло быть общего? Я до сих пор не понимаю. Как они подружились? На чем эта дружба держалась? Как они понимали друг друга? Как не доводили друг друга до белого каления?

Общего у них было одно - оказалось, что Бертин тоже любит музыку. Она стала брать у Эммы уроки и стала ее ученицей на годы. Когда я первый раз приехала к Эмме, я видела их репетицию, слышала как Бертин поет русские романсы.

Эмма очень хотела выдать меня замуж за сына Бертин. Она даже устроила нам свидание и старательно плела паутинку, чтобы все сложилось. Но ничего не сложилось. Зато я подружилась с самой Бертин и продолжаю дружить с ней и ее мужем. Они приезжали прошлым летом в Питер. Я ездила к ним в гости несколько раз уже после переезда в Голландию.

Когда я еще была в России, мы с Бертин писали друг другу длинные письма. Мы несколько раз встречались с ней в Амстердаме и ходили по музеям и просто болтались по улицам. А теперь, когда я тоже живу тут, мы созваниваемся и подолгу говорим вечерами.

Сегодня она конечно же позвонила. Своим тихим всегда спокойным голосом спросила, как я поживаю и что у меня нового. Они с мужем только что вернулись из отпуска. И да, у них тоже все хорошо. А еще они придумали организовывать любительские концерты и спектакли, не правда ли здорово?

- Сегодня такой день...
- Бертин, я помню какой сегодня день. Хорошо помню.
- Я  знаю...
Мы молчим.
Обычно при встрече мы всегда говорим об Эмме. Вспоминаем ее. Рассказываем друг другу какие-то смешные истории. Хотя последнее время мы все больше говорим о самих себе.

- Бертин, я поеду завтра к Инне. Мы договорились вместе сходить на кладбище. Ну и просто мы хотели побыть вместе в эти дни.
- Хорошо. Я буду звонить Инне. Если не дозвонюсь, ты скажи что я.. что я помню, хорошо?
- Конечно.

И мы снова говорим о чем-то другом. О невыносимой жаре. О голландских свадьбах. О разнице традиций и менталитетов.

Но мы обе помним. И будем помнить.
Ведь в конце концов, какая дружба могла связывать меня и Эмму, эксцентричную старую еврейку? Да такая. Такая же, какая свзывала ее с невозмутимой благополучной голландкой - странная, но настоящая.

Эмма изменила жизни нас обеих.
sad

(no subject)

Завтра такой неоднозначный день.

Завтра будет ровно год с нашей первой встречи с Тином. Всего лишь год. Даже поверить невозможно. Ровно год назад я стояла у памятника Петру в Петропавловке и смотрела, как незнакомый голландец идет мне навстречу, и даже подумать не могла, что через год я буду с ним жить в другой стране, что буду с ним такой любимой и счастливой. Мне не верится, что мы знакомы всего лишь год, потому что ощущение у меня, что мы были друг для друга всю жизнь, просто были разделены, а теперь вот вместе. Он мое сокровище и счастье.

Но еще завтра будет ровно год, как не стало Эммы. И я не могу поверить, что уже целый год живу без нее. Потому что казалось, что она будет всегда. Вот в тумбочке ее кольцо. Вот на столе карандашные огрызки, которые были разбросаны по ее квартире повсюду, а теперь лежат на моем столе на память. Вот голландско-русский словарь с ее пометочками, в который я постоянно заглядываю. В нем между страниц распиханы какие-то записки и старые чеки, но я никогда их не вынимаю и  не выкидываю. Вот в конце концов сценарий, который называется "Эмма", и в котором вся моя память. На неделе я поеду в Амстер к ее дочке погостить пару дней, сходить на кладбище, посмотреть старые фотографии и повспоминать. Хотя я и так помню о ней постоянно.

Эммочка, родная, вы там знайте, что я в порядке. Я не просто в порядке - я счастлива. Всё, чего вы для меня хотели, всё оно теперь со мной рядом.

Не буду завтра грустить, ни за что не буду. Хотя день и странный - то ли поминать, то ли праздновать? Но скорее помнить, чем поминать. И не грустить. Потому что она счастлива за меня сейчас и улыбается. И даже немножко ехидничает, ведь она столько лет твердила, что я должна жить в Голландии и вот я и живу. Вы были правы, Эмм Яковлевна! И вы всегда в моем сердце.
sad

(no subject)

По дороге из школы домой сегодня вдруг заревела как сумасшедшая.

Нет, не так.

Звонит мне вечером Тин и спрашивает между делом: "А чего у тебя голос такой сопливый?". А я говорю "Потому что я плакала". Он удивился и забеспокоился: "Почему это?".
И я давай объяснять. И объясняла я минут 30, разразившись тирадой сначала про то, как я зла, потом про то, как я боюсь, а потом про то, как я скучаю по Эмме.

И честное слов - я не знаю, почему я на самом деле плакала.
Потому что сначала я очень злилась на Моего Лучшего Учителя, потому что он наговорила всякого на занятии. Потом я очень печалилась, потому что не могла решить прав он или нет и еще потому, что учеба скоро закончится, а я буду сильно скучать.
А потом я много думала про Эмму и про свою учебу и про свое самоопределение в целом. И начала реветь. Потому что я девочка и это моя нормальная реакция на все то невозможное количество, просто невыносимое количество всякой херни, которую я умудряюсь испытывать и переживать ежесекундно.

И потому что я просто взяла и почувствовала, что я страшно по ней скучаю. Мне так хочется ей позвонить иногда. А звонить больше некому. Но в скайпе все равно записаны "Эмма дом" и "Эмма моб". Я не могу их удалить. Никак.

И потому, что я вдруг осознала, что она единственный человек на планете, который всегда-всегда-всегда в меня верил. Всегда. И всегда говорил мне, с самого детства, что я талантливая. И самые близкие всегда сомневаются. И это нормально,между прочим, и даже правильно, потому что мне и самой надо постоянно в этом сомневаться и я правда до конца не знаю талантливая я или нет, и, дай бог, всегда буду ставить это под сомнение. Но она не сомневалась. Она находила для меня какие-то такие слова, от которых я вырастала до неба.

Я с ней периодически говорю в своей голове. Хотя я много с кем говорю в своей голове, это неудивительно.
Но с ней как-то особенно.
Очень скучаю. Очень.

Тин слушал-слушал. Молчал. А потом я сказала: "Ну, вот... Вот такой вот длинный рассказ о том, почему у меня сопливый нос" и стала вытирать слезы, которые за время этого рассказа опять набежали. А он сказал: "По-моему это нормально. По-моему это просто часть твоей скорби".

И это так круто, что он это понимает. Это очень-очень круто. И мне не передать словами, как бы мне хотелось, чтоб она знала про это. Она про мужчин и любовь и семью знала и понимала как никто. Я очень скучаю по ней. Очень.
sad

принц-полукровка

Сегодня ночью, мне приснился Гриша, мальчик, с которым мы учились вместе у Эммы. Мне приснилось, что мы с ним на каком-то вечере вместе и что он садится за инструмент и играет. Будто бы я стою за его спиной и переворачиваю ему страницы нот. Будто бы я конечно же узнаю, что именно он играет, будто бы помню еще со школы. А потом он встает и протягивает мне учебник по голландскому и говорит "Страница 52". Я ее открываю, а там - письмо от Эммы. Будто бы она пишет "Родная моя девонька, я живу тут уже 4 5 6 10 лет..." И я читаю эти слова, оседаю на пол и начинаю плакать.

Проснулась вся в слезах конечно же.

Все дело в том, что мне достались Эммины учебники по голландскому. Ее дочка отдала мне еще в сентябре - три учебника и истрепанный словарь. Еще у меня от нее любимое кольцо и два черных браслета, которые она подарила мне в июне, и черный свитер. Когда в сентябре я ездила в Амстердам и мы ходили выбирать место на кладбище, было прохладно, и я мерзла. Инна дала мне этот свитер. А потом только сказала, что он Эммин, и что я могу его оставить себе. Я сначала подумала, что это как-то странно - носить вещь мертвого человека. Но потом вспомнила, как когда-то у меня была клетчатая рубашка дедушки, которую я носила до дыр годами. Я обожала эту огромную мужскую рубашку, в ней была душа. Так что теперь Эммин свитер у меня один из самых любимых. Я не могу к нему не прикоснуться, каждый раз когда натыкаюсь на него в шкафу. А носить почему-то жалко.

Один из ее учебников я читаю каждый день. Он весь исписан карандашом, весь  в пометках. И эта серая паутинка Эммочкиных закорючек превращает учебник в настоящее сокровище. Вчера я вдруг подумала - я чувствую себя Гарри Поттером, у которого в руках учебник Принца-полукровки. И Эммины записи - это точно такие же бесценные и полезные подсказки. И сердце у меня все сжалось, если честно.

Я так скучаю по ней. Сил нет.
sad

wish you were here

Я по ней скучаю.

Не могу сказать, чтобы я привыкла, что ее больше нет. Не привыкла. Но привыкаю. И тоска, наверное, всего лишь часть привыкания.

Вчера шла по улице и жутко захотелось ей позвонить, хотя бы чтобы услышать автоответчик, на котором сначала какой-то голландский текст роботовым голосом, а потом ее голосом только одно ее имя. Два слога. С интонацией кверху. Слегка напряженный, натянутый голос, как будто она куда-то спешит. А она правда все время куда-то спешила, даже когда стала ходить совсем медленно.

Все время думаю о ней. Перебираю в голове все эти безумные маленькие привычки. С тоской и улыбкой думаю про коробку с огрызками карандашей, которая всегда стояла у нее на столе. Огрызками карандашей она писала всё и всегда еще пятнадцать лет назад и продолжала до последнего. На следующей неделе, когда буду в Амстердаме, попрошу у Инны один огрызочек на память.

Наверное, мне легче, чем другим - остальных, кто ничего не знал о болезни, ее смерть настигла быстро, сбила волной и откатила. Меня настигало медленно. По частям. Я, пожалуй, и отплакалась-то уже заранее. Но все равно, разве можно к смерти привыкнуть?

Я никогда еще не хоронила близких. Однажды придется, знаю. Но пока ведь еще не было этого, не было! Из умерших родных только дедушка, но это было так давно, что я не то чтобы много помню. Хотя ночь, когда я билась в постели и выла в подушку, я запомнила. Но сейчас не так. Сейчас тоска и грусть. И то же ощущение, что жизнь навсегда изменилась, потому что ее больше нет. Потому что нельзя больше позвонить и услышать "Дашка, девонька моя..." Нельзя приехать и обнять ее, маленькую, учуять ее запах детского мыла и табака и покрыться мурашками от нежности. Ее больше нет. Нет.

Я все время о ней думаю. И все время созваниваюсь с Инной. Я прилечу на следующей неделе, Инка встретит меня в аэропорту и увезет к себе. Мы будем много говорить и плакать, я знаю. Вспоминать. Улыбаться. Я немного помогу разбирать вещи, просто потому что почти всё уже разобрано. В пятницу днем поеду с Инной выбирать место на кладбище. Это должно быть тяжелее всего, но почему-то мне кажется, что будет светло и спокойно.

Пару недель назад в Питер приезжала пожилая голландская пара, Эммины друзья, за сына которых она и пыталась столько лет меня сосватать. С сыном-то у нас ничего не сложилось, не считая свидания в феврале, а вот с его родителями я подружилась. Мы гуляли с ними по Питеру два прекрасных дня, а под вечер зашли в Дом Книги, и я купила увесистую книжку в подарок для Эммы. Затем долго писала слова любви на форзаце и просила ее беречь себя, чтобы мы еще успели увидеться. Не сберегла...

С голландской парой мы переписываемся. Письма полны слез и горечи. Каждый раз я обдумываю пару дней, прежде чем решаюсь нажать кнопку "send". Последнее их письмо заканчивалось словами "Прости, что мы так и не успели передать Эмме твою книгу". Я прочитала эту фразу и заревела. Как же так? Ну как же так? Я так хотела слетать к ней еще раз осенью, так хотела увидеть. И не успела. Мама утешает меня, что зато я успела слетать к ней в феврале и июне, что провела с ней много счастливых дней. Это так, да. Но я же все равно скучаю.

Это такое странное состояние - мне все время дико грустно, я тоскую от того, что больше нет Эммы, но при этом я очень счастливая от того, что  есть Тин. И все время думаю, что она была бы так рада моему счастью. Мама говорит, что голландец это Эммин прощальный подарок, ведь она так мечтала выдать меня замуж за голландца, вот и подарила мне его в день своей смерти. Я вообще-то не верю в подобные глупости, но стоит задуматься, как невольно поеживаюсь. Все это очень странно, неожиданно и сложно. Мне тяжело тосковать и быть счастливой одновременно, но именно это и происходит. Вот уже вторую неделю я живу в какой-то адской смеси совершенно противоположных чувств. И пока не знаю, что со всем этим делать.
sad

(no subject)

Я должна написать еще вот что.

Вчера было жуткое утро.

Вчера умерла Эмма.

Я знала, что она умирает. В июне выяснилось, что у нее рак. Неоперабельный. Именно поэтому я полетела в июне на выходные к ней, потому что знала, что надо успеть увидеться, как можно скорее. Конечно я надеялась, что это не последняя встреча. Но она оказалась последней.

Вчера меня разбудила звонком Эммина дочка. Рассказала, что случилось.

Я не плакала. Это было почти нормальное утро - я позавтракала, посмотрела телевизор, приняла ванну. Только когда пришла смска о том, что одной моей подруге сделал предложение ее бойфренд, я вдруг заревела. Я заплакала, потому что поняла - жизнь продолжается, а ее уже нет.

И мне надо привыкнуть говорить о ней в прошедшем времени.

Мама и Ася и Маринка успокаивали меня по телефону. И я вроде была в порядке. Но не в порядке.

Я говорила с ней последний раз на прошлой неделе. Она сказала на прощанье:
"Дашка, не забывай отдыхать и трахаться. Обязательно. Это делает нас счастливыми".

Вчера я была счастливой. Мне нужно было это счастье. Мне нужно было, чтоб меня обнимали.
Я думаю, она была бы рада за меня. Она как никто умела жить и любить.
Я пока не могу написать больше, хотя очень хочу. Мне еще нужно время.

Это так странно, так болезненно, что в один и тот же день можно испытать столько боли и грусти и столько счастья.
sad

(no subject)

Почему-то я совсем ничего не писала про Эмму, когда вернулась от нее в феврале. Хотя написать было много чего. Но то ли дел было слишком много, то делиться не очень и хотелось. Все впечатления что от прошлогодней майской поездки, что от этой февральской остались при мне.

А сейчас я снова еду к ней. Хоть и всего на полтора дня. И вполне возможно, что и в этот раз не особо что расскажу после.

Зато немножко расскажу перед.

Скучаю по ней. Мы стали ближе за последний год. С тех пор, как съездила к ней год назад, наши отношения изменились. Раньше мы были учительница и ученица, которые хранили свою удивительную дружбу 15 лет на расстоянии. А теперь вроде и остались прежними, но при этом и оказалось, что дружба теперь немного другая. Теперь мы больше на равных. Обе такие немножко сумасшедшие девочки. И она в свои 68 и я в свои 29. Что за дружба может быть с разницей в сорок лет? А вот может.

Я приеду сейчас. Меня встретит в аэропорту ее дочка Инна. Инку я из детства совсем не помнила. Но вот тут в феврале оказалось вдруг, что мы какие-то астральные сестры. Мы проговорили с ней тогда трое суток без остановки. Никак не могли расстаться. Эмма была в шоке, что ее сдержанная на эмоции и дружбу взрослая дочь вдруг настолько откровенна со мной, малознакомой-то по сути девочкой. А мы просто оказались свои в доску. С первой секунды.

Вот сейчас я прилечу, а она будет стоять в аэропорту. Большая, красивая Инна, с низким голосом, с голландским акцентом. Обнимет и повезет к Эмме.

Эмма будет ждать меня дома. Но ни за что не станет сидеть на месте, выйдет к лифту и будет маячить там, пока двери не откроются.

Она пахнет табаком и детским мылом. У нее фиолетовые волосы последние лет тридцать, и я снова везу ей еще немного адской русской краски для волос, чтоб подфиолетовить еще немножко.

Могу поспорить, что она уже сварила для меня какой-нибудь суп. Ей все время кажется, что меня надо кормить.

Могу поспорить, что в холодильнике уже стоит упаковка самых вкусных пирожных на свете, томпусов (tompouce). В прошлом мае я попробовала у нее эти пирожные, и они оказались так божественно прекрасны, что мы съедали по пирожному каждый вечер и утро, а иногда даже и ночью. В феврале Эмма ставила блюдце с пирожным возле моей кровати и следила, чтоб я обязательно его съела, чтобы были сладкие сны.

Она ходит с маленькой черной сумочкой через плечо. Эту сумочку я купила себе на Майорке, но Эмме она пришлась так по сердцу, что я не могла не отдать. Она звонит теперь и хвастает: «Дашка, сумка просто атас! Я даже дома ее не снимаю!»

У нее в квартире всегда жутко холодно. Вечно открыты окна и балкон. Она много курит, закутавшись в сто свитеров. А я буду мерзнуть, но терпеть. Подумаешь, ерунда!

Она будет жутко много рассказывать. Про жизнь. Про любовь. Мне будет хотеться записывать каждое ее слово. Я буду запоминать, но потом окажется, что в памяти не столько слова, сколько ощущения. Запомню бледный свет торшера. Запомню ее хриплый голос.

Я ее очень люблю. Я за нее очень волнуюсь. Господи, храни ее пожалуйста.

sad

(no subject)

Чувствую себя почтальоном.
Несколько дней назад позвонила нескольким людям, которые знают Эмму - двум ее ученицам и другу - и рассказала, что лечу в Амстер к ней в гости. Предложила передать со мной фотографии и письма. И вот сегодня вечером еду собирать посылки. И настроение от этого какое-то удивительное! Так приятно почему-то звонить и говорить "Здрасьте, я Даша Касик, я тоже училась у Эммы Яковлевны и еду к ней в гости, не хотите передать ей письмо?" Обычно уже после моего имени сразу говорят "Ой, здравствуй Дашенька!" При том, что это люди, которые не видели меня лет 15.

Немножко жаль, что у меня есть телефоны всего нескольких человек. Еще двоим ее ученицам я написала, но как и в прошлый раз, они либо не реагируют, либо не хотят ничего передавать, хотя обе ни много, ни мало мои одноклассницы. Есть еще несколько, которым я бы хотела позвонить, но их контакты потерялись тысячу лет назад, оставшись вместе со старой жизнью в старых маминых записных книжках в старой проклятой квартире. Вот сижу и безуспешно ищу в социальных сетях людей, которых даже с трудом помню. Но это не важно, потому что она-то помнит их всех, я знаю, она говорит о них, вспоминает. И если я смогу привезти ей хотя бы пару фото, мне кажется ей будет приятно.