Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

sad

(no subject)

Хорошая новсть: мы получим ключи от нового дома на месяц раньше, чем изначально планировалось.
Плохая новость: в августе в Голландии несколько недель так называемый "строительный отпуск", когда представители строительных профессий массово уходят в отпуск, поэтому ни маляры, ни электрики, ни прочие монтажники не работают в этот период. Так что толку нам от этого лишнего месяца не так уж и много. Как вообще можно в самый разгар лета останавливать стройки и массово уходить в отпуск - для меня загадка. Но факт остается фактом. Нам вот и кухню раньше смонтировать не смогут. Прислать смогут, а монтировать некому.

Но зато мы заказали наконец эту самую кухню. У самых первых кухонщиков, потому что они в конечном итоге оказались и выгоднее, и приятнее. У вторых меня выбесило, что за демонтаж и вывоз старой кухни они берут от 1500 евро сверх сметы и расчет по итогам выполненных работ, в то время как у первых кухонщиков демонтаж и вывоз стандартно стоит 450 евро и всегда включен в смету. Я решила, что я всегда найду, на что потратить полторы штуки, поэтому первые победили.

К тому же у вторых кухонщиков тетенька-консультант меня достала своим негативом ("Ой, ну так никто не делает, это невозможно/не принято/неудобно"). Да мне плевать, что так никто не делает, а я-то знаю, что мне так удобнее. У первых кухонщиков консультат реагировал на все мои безумные идеи с восторгом "ух ты, какая мысль, а давайте попробуем", даже если в итоге получалась фигня и приходилось возвращаться к изначальному варианту. Но главное-то это вот такая реакция, когда можно устраивать совместый мозговой штурм и придумывать оптимальное решение для дурацких мертвых углов в шкафах и полочек.

Что делать теперь с этими лишними тремя неделями, мы пока не особо придумали. Тин считает, что надо просто взять и покрасить все стены и потолки самому, потому что нет ничего невозможного для человека с интеллектом. А маляру оставить только покраску лестницы и входной двери, потому что это самое муторное. Пусть сам решает. Мне главное, чтоб к концу августа можно было уже приготовить обе детские комнаты и свой рабочий кабинет и начать потихоньку паковать коробки в нынешнем жилье.

Пока что просто выдыхаю и потихоньку планирую дальше.

А расскажите про какие-нибудь лайфхаки по переезду?

И про то, что на ваш взгляд совершенно необходимо в доме вашей мечты?

Я пока что придумала вот что:
- минимум ковровых покрытий (аллергия меня достала)
- завести робот-пылесос для первого этажа и беспроводной пылесос для второго, чтоб не таскать их туда-сюда
- завести паровую швабру (хрень или нет?)
- подумать про металлические ролл-ставни в спальнях на солнечной стороне
- на все окна поставить раздвижные гофрированные сетки против комаров и пыльцы
- наконец-то завести вермикомпостер в саду, чтоб кормить червяков фруктово-овощными очистками

Лайфхаки и идеи приветствуются!
sad

(no subject)

С тех пор, как умер прадедушка Хэнк, тема смерти в целом и его в частности практически ежедневно всплывает в разговорах. Иногда в совершенно неожиданные моменты.

Едем из школы, подъезжаем к дому и обсуждаем, что в пятницу пойдем смотреть цветочный парад у одних родственников, а в субботу у других – у двоюродной сестры Тина, которая полгода назад переехала с бойфрендом в старый домик прадедушки, когда тот переселился в дом престарелых. Мы каждый год в последний день фестиваля смотрели цветочный парад у прадедушки, все эти годы, потому что он проходил как раз по его улице и можно было вытащить пластиковые стулья прямо на тротуар и все два часа смотреть прямо там. И мне нравится мысль, что теперь, когда прадедушки не стало, в домике его живут не чужие, не посторонние, а его любимая внучка, с которой я дружу, а значит можно все равно приходить в этот дом. А смотреть оттуда цветочный парад остается красивой традицией.

Мы уже у дома, и я как раз проговариваю все это в простой форме и собираюсь снять Пухлю с велосипеда, как он говорит: «Я не хочу к ней ехать в гости».

«Почему? Мы же дружим, она хорошая. И мы всегда смотрели парад из этого домика.»
Пухля говорит и у него потихоньку начинают дрожать губы.

«Я не хочу туда. Я хочу смотреть парад и чтобы прадедушка был живой, как в прошлый раз. Мне не нравится, что он умер. Он был мой друг. Я по нему скучаю.»

На последних предложениях он уже плачет и это такая неподдельная грусть. Он раньше не умел так грустить, я-то знаю. И мне ничего не остается, как обнимать его, прям на велосипеде, пока он плачет мне в шею, гладить по спине и повторять: «Я тоже по нему скучаю, малыш».

Мой сын проживает и переживает сейчас свое первое столкновение со смертью. И я проживаю и переживаю вместе с ним. Для меня это фактически такой же новый опыт, как и для него. Мне еще не доводилось хоронить никого из моих собственных родных. И я понимаю, что я сейчас не только учу своего ребенка принимать смерть, как данность, но на самом деле учусь сама.

Эта тема для меня еще не закрыта. Еще очень многое хочется сказать.
sad

(no subject)


У Лисбет 6 братьев и сестер и 4 детей. Огромная семья. Какое-то совсем незнакомое мне чувство. Не могу представить, каково расти в такой семье, а потом и самой растить такую семью.

Лисбет стоит с чашкой кофе в руке и болтает с кем-то из альтов. Пару раз к ней подходят другие женщины и тихо говорят «Соболезную» и берут за руку. Она кивает и улыбается. А я тут же догадываюсь, что у нее недавно кто-то умер, отматываю события назад и понимаю, что именно поэтому она не была на репетициях уже несколько недель. Мне хочется тоже взять ее за руку и сказать что-нибудь теплое, но я не знаю что. Да я и не знаю, кого она потеряла. Видимо, она рассказала не всем, а значит не мое это дело. Я просто стою поблизости со своей чашкой чаю во время перерыва на репетиции.

Она говорит: «Он так хорошо умер. Нет, правда, это такая спокойная хорошая смерть. Ему же было уже 86, уже можно».

Я слушаю и потихоньку понимаю, что она говорит об отце. Она говорит так спокойно и легко. Совсем без боли и без надрыва. Я слушаю ее с восхищением и даже немного с завистью.

«Он упал и сломал бедро. Хорошо, что его быстро нашла сиделка. Он живет в таком... Жил. Прошедшее время. Жил в таком комплексе, где у него своя квартира, но при этом всегда можно вызвать медсестру. Его быстро нашли, но перелом все решил. Просто его время, наверное. Нет, ему было не тяжело. Мы все были рядом. Мой брат, знаешь, приехал из Бельгии и все время сидел с ним рядом и перебирал его волосы. Мы ждали только пока сестра приедет. А когда она приехала и пришла к нему, то он успокоился и умер. И я думаю «молодец, пап!» Хорошая ведь смерть, правда? Он был готов. Я прям думала «Давай, пап! Не бойся!»

К Лисбет подходит наш дирижер и тоже говорит «соболезную». А потом он кладет руку ей на плечо и с улыбкой говорит «Добро пожаловать в сироты». И они смеются. Я слушаю и пытаюсь понять собственные мысли. Мне удивительны и восхитительны их слова. Это какое-то такое необычное для меня спокойствие и умение принимать смерть. И шутка их совсем не кажется злой или циничной или неуместной.

«Сироты, и правда» - смеется в ответ Лисбет - «Давай тогда на Рождество нарядимся в лохмотья и пойдем с посохами по улицам песни петь?»

Они смеются вместе с дирижером. И смех у них тихий и теплый.

К ним подходит Сандра, которая тоже стояла рядом и тоже слушала. Она говорит: «Сироты... Да. Теперь некому сказать «папа», да? Вот и когда моя мать умерла два года назад, мне было так грустно, что я больше никогда никому не смогу сказать «мама».

Им всем, между прочим, за 50 и даже больше. Лисбет, Сандра и наш дирижер — они все не молодые циники. Это взрослые, уже может и на чей-то взгляд старые люди. И они, похоже, не боятся смерти.

Лисбет еще долго рассказывает что-то об отце. А потом вдруг вспоминает про мать.

«Она умерла два года назад. У нее была деменция, она уже давно была сама не своя. Она долго болела. А потом после очередного разговора с врачом она пришла домой и сказала отцу: «Кеес, я умру». Затем она пошла в спальню, легла в кровать, закуталась в одеяло и больше не вставала. Она пролежала четыре дня. Ничего не ела. Иногда разговаривала с нами. А потом умерла. Тихо и спокойно. Как будто ей просто надо было, чтоб ей дали разрешение. Все дети уже взрослые, даже внуки уже взрослые. Она устала. Ей нужно было, чтобы кто-то авторитетный сказал, что уже можно умирать. Врач или священник для этого подошел бы. В ее случае врач. Видимо, так бывает, когда ты готов уходить».

Я записываю все это почти дословно, просто чтоб не забыть. Просто потому, что такое отношение к смерти мне совсем незнакомо.

sad

(no subject)

Вот-вот должна была начаться гроза. Небо уже потемнело и свесилось серой громадиной прямо над нами. Не пойми откуда взявшийся ветер со всей силы давил на стекло защитного экрана, за которым прятался на руле моего велосипеда мой сын. Идти по тротуару и вести велосипед рядом становилось все тяжелее. А шедшая рядом со мной Лонни едва справлялась с нагруженной сумками и свертками легкой коляской, в которой сидел ее 9-месячный сын и которая то и дело норовила опрокинуться, стоило ее лишь на секунду оставить наедине с этим сильным внезапным ветром. Мы шли мимо старой текстильной фабрики с обветшавшей трубой из темного рыжего кирпича и надеялись успеть домой до того, как с неба хлынет теплый обильный дождь.
- Ты слышала, что тетушка Анни совсем плоха? – спросила Лонни.

Я кивнула. Конечно, я слышала. Так слышат очередные семейные сплетни. Особенно когда речь о большой семье, частью которой ты сама стала не так давно. Все эти семейные сплетни о том, кто болеет, кто женился, кто родил второго ребенка, кто нашел новую работу. Ты слушаешь  все эти новости и немного пропускаешь мимо ушей, потому что не всегда помнишь, как выглядят все эти люди, потому что все они еще слишком чужие для тебя. Да и как тут упомнить новости про чужих стариков, когда своих новостей хватает каждый день.

Тетушка Анни была маленькой кудрявой старушкой. Она была такой маленькой, что порой ее можно было и не заметить. Тихая, худенькая бабулечка с копной седых кудряшек. Я ее запомнила после того, как однажды увидела ее после дождя, с покрытой пластиковой непромокаемой косынкой головой. Она была такая крошечная, трогательная. И такая же улыбчивая, как и ее младший брат. Тетушка Анни – это двоюродная бабушка Тина. Это 98-летняя сестра того самого прадедушки, к которому мы ходим в гости каждую неделю.

- Ей стало совсем плохо в последние недели – продолжала рассказывать Лонни. – Она больше и есть-то не может. Только пьет и супы-пюре через трубочку ест. Врач сказал, что у нее возможно рак кишечника и предложила обследование. А она только посмеялась и попросила, чтоб ее отставили в покое. Я была у нее на прошлой неделе. Может быть, мы как-нибудь сходим вместе? Ты со своим малышом, я со своим. Хорошо, наверное, когда у тебя счастливая старость и тебя радуют не только внуки, но и правнуки. Она ведь всех помнит, всех узнает, знает все дни рождения и все имена!

- Хорошо, да… - мне было как-то не по себе – Но и страшно грустно, когда голова твоя все еще светлая, а тело не слушается и ничего больше не может.
Лонни помолчала и кивнула. Через десять минут мы уже сидели у нее дома, пили чай и говорили о чем-то другом.

А через два дня я возвращалась откуда-то на велосипеде и увидела на детской площадке свою свекровь с внучками. Мы перекинулись парой слов, и я поехала домой. Дома я достала из сумки свой телефон и увидела, что в семейной вотсапп-группе сестра моей свекрови написала «Сестра, где ты? Отец не может тебе дозвониться. Тетушка Анни умерла сегодня утром».

Я посмотрела в окно. Моя свекровь, которой не может дозвониться отец, сидела на скамейке под деревом и смотрела на внучек. Я подумала, что она будет сидеть с девочками еще несколько часов, а ее мобильный телефон наверняка лежит дома на столе, да и вотсаппа в нем все равно нет.

Я вышла на улицу, подошла к ней сидящей, наклонилась и тихо прочитала ей сообщение от сестры.
«Ну, слава Богу!» - сказала она.
Я опешила. Я, наверное, меньше всего ожидала услышать слова «слава богу». Но мое удивление тут же сменилось пониманием и спокойствием. Слава Богу, потому что тетушка Анни прожила счастливую жизнь, и потому что сил продолжать ее дальше у нее уже не было. Слава Богу, потому что она сама давно хотела тихо и спокойно уйти, а не пить супы через трубочку. Слава Богу, потому что уже было пора.

Через пару дней пришла открытка.
В Голландии всегда приходят специальные открытки-извещения, когда кто-то умирает. Основная цель такого извещения – сообщить, где и когда можно проститься с умершим.

«Мы пойдем?» - спросила я Тина. Он удивленно посмотрел на меня и сказал «Я, по крайней мере, точно». Сразу стало ясно, что мой вопрос вообще не уместен.

А я спросила, потому что правда не знала, что принято делать. Я упомянула про это соседке, немолодой и бесконечно доброй Вилли. Она улыбнулась и сказала: «Знаешь, у нас есть родственники, которые никогда не ходят на похороны близких. Но всегда приходят на свадьбы и юбилеи, где можно вкусно угоститься». Она еще помолчала и добавила «В счастье и в скорби, так у нас говорят. Мы с мужем всегда ходим на похороны, когда умирает кто-то из своих. В скорби тоже нужно быть рядом».

Конечно же, мы пошли. Оставили Пухлю с этой самой соседкой Вилли и поехали рано утром в четверг в соседний городок, где находится единственный в округе крематорий.

Вы будете смеяться, но я никогда не была в России на похоронах. Да-да, я счастливый человек, которому еще не приходилось хоронить. Когда умер мой дедушка, я была слишком маленькой, а из Питера в Иркутск было слишком дорого лететь, так что мама оставила нас с братом и полетела одна. А больше никто и не умирал. Я даже попыталась пошутить по дороге в крематорий, что по странному стечению обстоятельств я не делала на Родине двух самых значительных и сакральных вещей – не рожала детей и никого не хоронила.

Три года назад умерла Эмма, и я приехала на ее похороны в Голландию. Это были единственные похороны, на которых я когда-либо была. И я их практически не помню. Стерло из головы. Помню все, что было до них и после в тот приезд. Даже помню, как Инна одолжила мне тонкие колготки в то утро. А самих похорон не помню. Разве только, как я стояла на маленьком постаменте и читала на двух языках свою маленькую прощальную речь, и как было сложно сдерживать слезы. А все остальное в тумане.
А теперь нужно было ехать на похороны в первый раз с тех пор, как я тут живу.

Мы приехали в крематорий рано утром. В небольшом холле с диванчиками уже начали собираться родные и близкие. Все входившие подходили сначала к столику с большой тетрадью в кожаном переплете, в которой нужно было что-то написать. Я почему-то страшно заволновалась и отправила к тетради Тина. Затем мы сели на диванчик в углу в окружении все наших родственников.

Через пару минут я увидела в дверях Лонни, с которой мы совсем недавно обсуждали, что пойдем к тетушке Анни. Лонни – это троюродная сестра Тина, замужем за тунисцем и живет в Париже. Лонни – единственная голландка, с которой я действительно подружилась. Она приехала с родителями и братом  и со своим 9-месячным малышом, которого оказалось совсем не с кем оставить. Он сидел в коляске и все время стягивал с себя носки и жевал их. Само его присутствие в этом здании и в этой комнате казалось таким нелепым, таким странным. Не неуместным, нет, просто немножко противоестественным. Не потому, что детям не место на похоронах. А просто потому, что сложно представить, как могут встретиться на одной территории смерть и жизнь в своем самом чистом и сильном проявлении.

Спустя полчаса в холл вышел распорядитель в черном фраке и тихо попросил всех проследовать в зал для прощаний. Я ожидала по опыту предыдущих голландских похорон, что сейчас мы все пройдем в большое светлое помещение, похожее на минималистичную церковь, где на постаменте будет стоять фото усопшей и маленькая урна с прахом.

Мы прошли в маленькую узкую комнатку. Слева от меня стоял низкий столик с букетами цветов. Под букетами стояла непонятная деревянная коробочка с шестью круглыми деревянными шариками. Я еще успела подумать, зачем это тут такие странные гладкие шарики, похожие на игрушку. А затем я подняла глаза и увидела тетушку Анни.

Мертвая тетушка Анни была еще более крошечной, чем при жизни. Высохшая, истончившаяся и посеревшая она лежала в небольшом деревянном гробу. Копна седых кудрей все так же обрамляла ее лицо, но вот лицо было уже почти неузнаваемым.
Я замерла.

Это снова может показаться смешным, но я никогда не видела мертвого человека. И зрелище это меня потрясло.

Помните, как, бывает, в книгах писатели рассказывают об опыте из раннего детства, когда они побывали на похоронах и как это изменило их жизнь и восприятие мира вокруг. Почему-то смутно помню описание из какой-то книги, где мальчику пришлось присутствовать на похоронах в пугающей, сумрачной, пахнущей ладаном церкви, и как ему пришлось целовать в лоб мертвую старуху, и как это было страшно.

Со мной, разумеется, не произошло ничего такого. Целовать в лоб маленькую высохшую старушку не было необходимости. Мы с Тином всего лишь постояли возле гроба, держа друг друга крепко за руки, мысленно простились с тетушкой Анни и прошли в уже обещанный большой зал, похожий на минималистичную церковь.
Но я не могла выгнать из головы простую-простую мысль, банальную и глупую в своей простоте.

Как же это так, что вот она была живая и говорила и смеялась, а теперь лежит в гробу, и в ней пусто и тихо и она никогда больше не шевельнется и не улыбнется? Как же это так, а?

Я никогда не видела мертвых, вот оно что. Только чужих, безликих, посторонних мертвых где-нибудь на экране, в криминальной хронике или новостях. Но я никогда не видела мертвыми тех, кого до этого знала бы лично, знала бы живыми. И это разница между живым и мертвыми поразила меня. И поражает до сих пор, даже когда я спустя неделю пишу этот текст.

Когда все близкие простились с тетушкой Анни в маленькой комнате с гробом и вошли в большой зал и расселись на местах, распорядители объявили, что сейчас начнется церемония прощания.

Я сидела между Тином и его двоюродной сестрой. Эта обычно тихая и незаметная девушка двадцати с небольшим лет плакала беззвучно огромными пугающими слезами, вздрагивая от внутренних рыданий и вытирая слезы покрасневшими кулаками. Я обняла ее и почувствовала, что она зарыдала еще сильнее. Мне пришлось дать ей носовой платок и до конца церемонии периодически поглаживать по руке и утешать. Я не знаю, почему она плакала. Если честно, не думаю, что у них с тетушкой Анни была какая-то особая близкая связь. Безусловно, то была чудесная добрая старушка, любившая всех внуков и правнуков, даже троюродных. Но почему-то мне кажется, что кузина Тина плакала не столько по милой тетушке Анни, сколько от внезапно накрывшего ее осознания человеческой смертности, осознания, что однажды мы точно так же всей семье придем хоронить и ее родных, уже более близких, быть может самых близких. Точно так же, как и я поразилась столкновению со смертью, так и эта тихая девочка плакала от того, что встретила смерть лицом к лицу.

Плакали почти все. Плакали родители Тина. Плакал сам Тин. Плакал его прадедушка. Даже я сама заплакала в какой-то момент. Правда не от скорби по тетушке Анни, а потому, что вокруг меня было больно и тяжело людям, которых я люблю. Даже сестра Тина, самая невозмутимая, непрошибаемая, совершенно железная женщина плакала тихо и почти незаметно. У меня при виде ее слез просто сердце разорвалось. Я плакала вместе с ними, не потому что я могла вместе с ними скорбеть, а потому что я люблю их всех, и мне было больно за них.

Церемония прощания была очень красивой. Дочь, внук и правнуки тетушки Анни осторожно вкатили гроб в зал. Взрослые подкатили его к постаменту, а дети принесли букеты с лентами и портрет улыбающейся тетушки Анни. Трое ее правнуков поставили на гроб три маленьких красивых свечи и зажгли их в память о ней. А я смотрела на крышку гроба и думала почему-то о том, что крышка была привинчена теми самыми деревянными гладкими шариками-набалдашниками, которые до этого стояли в маленькой комнатке под цветами. Из похожих на незатейливую игрушку они вдруг превратились во что-то грустное.

Почти никто из родных не нашел в себе сил сказать прощальные слова. Только один человек вышел на постамент.

Это был ее десятилетний правнук Рубен.

Он прочитал стихи о прабабушке, которые написал сам. На последних строчках он уже почти не мог говорить, его душили слезы и он повторял слова «Я не понимаю, почему ты ушла, я не понимаю почему…»
Это было так печально и так красиво.

А затем на постамент с микрофоном поднялась дама в темном платье и от имени семьи прочитала рассказ о тетушке Анни. Она рассказала о ее юности, о ее муже, о ее работе на фабрике, о том, как она любила ухаживать за садом и проводила в нем целые дни, о ее друзьях, о ее работе добровольцем, о том, какой она была с дочерью, а затем с внуком и правнуками. Женщина-распорядитель прочитала целую историю жизни, красиво и с выражением, без надрыва и с огромным уважением к незнакомой ей умершей старушке. Было так странно сидеть там и слушать историю скромной и замечательной жизни, слушать о той старушке, которую я почти не знала, и бессмысленно жалеть, что так и не успела узнать. В гулкой тишине было слышно только голос читающей женщины, тихие всхлипывания и иногда безмятежный детский голос маленького сына Лонни, которой, впрочем, скоро пришлось выйти из зала вместе с ним, потому что она посчитала его голос и гуканья неуместными во время прощания.

Когда прощанье окончилось, мы все тихо вышли из зала, оставив возле гроба только самых близких.

Нас проводили в зал со столиками, где всех ждал кофе и чай и печенье. Еще полчаса примерно мы тихо переговаривались, обсуждали, какой красивой получилась церемония, и обменивались взглядами, которые говорили порой больше, чем могли бы сказать слова. У меня было ощущение, будто бы теперь мы пережили все вместе что-то большое и важное, что-то такое, что делает нас всех немножко ближе и понятнее друг другу.

В тот день мы с Тином много говорили о смерти и жизни, о любви, о семье.

Скоро у меня снова будет повод говорить об этом, потому что приближается день, когда умерла Эмма. Три года назад. И, как многие может быть помнят, это же и день нашей встречи с Тином, день, изменивший мою жизнь. Но об этом в другой раз.
sad

(no subject)

Мы таки подсели на эту вашу «Игру престолов»: второй и третий сезон намного интереснее первого, наряду с предсказуемым сюжетные поворотами таки появились неожиданными и просто я привыкла к героям и стала за них переживать.

Но вот я смотрю и смотрю и все еще продолжаю отворачиваться от кровавых сцен и все время думаю о том, что как же мало стоила и значила человеческая жизнь несколько сотен лет назад. Смотрю и думаю, как же легко люди убивали друг друга. Это ж надо! Это ж невозможно представить просто!

А потом меня вдруг накрыло очень простой и страшной мыслью.

Мне очень повезло, что я родилась и выросла в нормальной среде, в мире розовых единорогов и интеллигентных людей. Я никогда не сталкивалась с насильственной смертью. Я не знаю никого, кого б убили. Я не знаю никого, кто б убивал.

Но то, что в моем счастливом мире насильственной смерти нет, не означает, что это везде так.
Загляни  в новости  - в мире десятки, сотни мест, где люди прямо сейчас убивают друг друга. И дело не только в войнах и конфликтах. Дело еще в том, что где-то есть люди, для которых человеческая жизнь значит примерно так же мало, как она значила пятьсот лет назад для мужиков с мечами и кинжалами. Для кого-то оказывается совершенно нормально схватить нож и воткнуть его в другого человека, когда он с тобой не согласен. Для кого-то оказывается совершенно нормально забрать чужую жизнь, чтобы решить свои проблемы.

Ничего не изменилось за сотни лет. Я смотрю телесериал и думаю о том, какими цивилизованными мы стали и как бесценна человеческая жизнь. Но стоит мне задуматься, как я понимаю, что это в общем-то немножко иллюзия.

Интересно, вот если б можно было провести эксперимент, в котором люди бы выросли в среде, где понятие убийства и насильственной смерти неизвестно вообще, где с самого детства ребенок не читает книг, в которых убивают, не видит фильмов, не слышит новостей. Если б можно было изолировать людей таким образом, то додумались бы они в какой-то момент до того, что можно убивать друг друга?
 
sad

(no subject)

Сны стали совсем киношные.

Сегодня во сне я сначала была чернокожим киллером по имени Бэй Крис. Я прикидывалась телохранителем какого-то крутого дядьки. Мы вернулись с ним в его дом, и он почуял, что что-то не так. "Бэй, тут кто-то есть!" - кричал он в полной темноте. "Бэй! Осторожно! Где ты, Бэй?". Он очень боялся, а я чувствовала во сне этот страх. А потом я его застрелила.
Затем появилась моя немолодая и очень напористая герл-френд и мы стали убирать улики и хотели спалить все к чертям. Но до меня вдруг дошло, что если спалить дом и исчезнуть, то полиция меня заподозрит, да и вообще привычную фальшивую личность бывшего полицейского и хорошего телохранителя Бэя Криса я больше не смогу использовать. Поэтому я решила остаться, вызвать полицию и прикидываться шлангом - как-будто какой-то неизвестный киллер оглушил меня и убил моего клиента. Удалось мне или не удалось обмануть копов, я так и не узнала, потому что проснулась, а через некоторое время не смогла вернуться в этот сон и начала смотреть следующий.

Сны за ночь успевают смениться несколько раз. Спать ужасно интересно!

В последнем, уже совсем утреннем сне, я была на Финском заливе, на пляже, когда вдруг бухту заполонили корабли и начали огонь. Я носилась по берегу вместе с другими взрослыми и оттаскивала в лес детей и подростков. А потом в нашей старой, давно уже не существующей даче кто-то устроил лазарет, так что я бродила в тесных проходах между кроватями и ничего не узнавала.

Когда я рассказываю Тину пр свои сны, он всегда удивляется, качает головой и говорит, что мне надо меньше смотреть кино. А я почти ничего и не смотрю последнее время. Сны сами откуда-то берутся, я совершенно не могу это контролировать. Но именно поэтому мне всегда нравилось спать - там во снах очень интересно!
sad

(no subject)

Жутко громко и запредельно близко.

Вообще, я почему-то была почти уверенна, что фильм окажется хорошим. Ну, потому что не мог человек, снявший «Билли Эллиот» и «Чтец» снять плохо. И сценарист, написавший «Форрест Гамп» не мог испоганить этот сценарий. Ну не могли они. Я в них верила!

Стивен Долдри (режиссер) вообще меня восхищает. Человек снял по сути всего 4 фильма. Но каких! То есть чувак не разбрасывается по мелочам, а снимает отличное кино редко, но метко.

Так вот они не подкачали.
Мне сложно сравнивать фильм и книгу. Потому что я никогда не сравниваю по принципу «тут наврали, а тут все точно». Я сравниваю только по ощущениям. Те ли характеры? Сопереживаю ли я им в фильме так же, как в книге? Трогают ли? Больно ли вместе с ними? И атмосфера, конечно, загадочное слово «атмосфера», которому не подобрать точного определения, которое просто совокупность множества отдельных деталей, складывающихся в итоге в мозаику.

Кино прекрасное. Захватывающее дух.

Я плакала почти весь фильм. Где-то от восторга, насколько все точно, насколько верно удалось передать гениальность книги. Где-то просто от переполняющих чувств, потому больно и страшно за главного героя. Совершенно фантастический мальчик в главной роли, между прочим! И как хорош ему в бессловесную пару прекрасный Макс фон Сюдов.

И очень круто, когда банальные и часто ругаемые кинематографические приемы, вроде закадрового голоса или интенсивной нарезки оказываются не просто в тему, но единственно возможными тут, необходимыми и идеально органичными.

Но вот еще немножко не о кино.

Еще днем до просмотра я наискосок пробежалась по рецензиям. Где-то мелькнуло, что американцы как никто умеют снимать кино о трагедиях, умеют пестовать свои травматические события и зарабатывать на этом деньги. И что-то меня это так резануло, что я весь день об этом думала. И потом где-то еще прочитала, мол американцы так носятся со своим 11 сентября, задолбали уже. Я прям разозлилась от таких слов.

И я поняла, почему я с этим категорически не хочу соглашаться. Точнее вот как. Да, американцы действительно умеют пестовать и переживать свои травматические события, как, наверное, никто другой. Да, про 11 сентября снято уже достаточно фильмов и написано книг, хотя прошло всего-то 10 лет. Но по-моему это только хорошо. Это охренительно, если хотите.

Я считаю, что любому травматическому событию (и не важно травма это одной личности или целой нации) необходимо осмысление. И в первую очередь творческое осмысление. Потому что это единственный способ научиться с этим жить.

Вы видели фильмы о трагедиях, произошедших в России? Вы слышали о литературных сенсациях, затрагивающих национальные трагедии недавних лет?

Их нет. Как будто и трагедий нет.

Русские люди (да, сейчас я скачусь до этих тупых национальных обобщений) живут так, как будто ничего не было. У меня все время это ощущение.

Беслан? Норд-ост? Вот вам трагедии такого же масштаба. Потрясшие страну и мир. И где кино о них? Где книги? Где хоть что-то? Как будто с молчанием можно сделать вид, что все хорошо, что ничего не случилось.

Мы не хотим говорить о том, что причиняет боль. Мы закрываем глаза. Не говорить. Не смотреть. Как маленькие дети.

И именно потому, что мы не хотим об этом говорить, мы на самом деле совершенно не умеем с этим жить и совершенно не знаем, как переживать серьезные вещи.

Это все возвращает меня к моим давним размышлениям о восприятии смерти. Ведь если подумать, то в русской культуре это табу. Смерти нет. «Смерть – это то, что бывает с другими». Мы не говорим о смерти, значит ее нет. Не, мы смотрим криминальную хронику и фотографии расчлененки, в этом смысле смерти у нас предостаточно. Но мы не говорим о том, каково терять близких. Мы не объясняем своим детям, что плакать – это нормально. Что оплакивать – это совершенно нормальная реакция, когда кто-то умирает. Мы скрываем свои чувства. Мы боимся говорить о смерти и боли. Мы даже кладбища делаем такими, что на них противно ходить.

В этом смысле, меня опять же потрясает киношное и даже телевизионное. Есть два замечательных сериала (придуманные, правда, одним человеком) – обожаемый мной «Мертвые, как я» и чуть более вычурный «Мертвые до востребования» (Pushing Daisies). Это вполне себе развлекательные сериалы, с элементами комедии, в которых основной темой проходит СМЕРТЬ. В которых, при этом, безупречно соблюдена дозировка смешного и серьезного. Они развлекают, но при этом дают тебе возможность подумать о самом мрачном. Вы можете себе представить русское кино или уж тем более русский сериал, которые будут говорить со зрителем о смерти без заигрываний, без ужимок, без унылого пафоса, а ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ? Я не могу. Потому что – см. выше, мы не говорим о смерти.

Или сериал «Treme», где действие происходит в разрушенном Новом Орлеане. Он снят всего через 5 лет после трагического разрушения города. А у нас, тем временем, за 25 лет про Чернобыль только «В субботу» и ничего больше. Опять же то самое – не говорим мы об этом.

«Жутко громко и запредельно близко» (и книга, и фильм) бесконечно круты тем, что они рассказывают о гигантской трагедии через призму восприятия одного человека. По сути, они учат и целую нацию, и одного индивидуума как справляться. Русское слово «пережить» тут как нельзя подходит. Потому что это кино и книга о том, как пережить, как прочувствовать, как пропустить через себя, но и как перейти на другой уровень и жить дальше.

Почему мы так не умеем? Мне этого так не хватает.

Когда умер мой дедушка, я больше года боялась произносить вслух слова, хоть как-то связанные со смертью. Я помню, как однажды за обедом сказала, что дом напротив, похож на гроб на колесиках и замерла, потому что мне казалось, что я сказала что-то постыдное, недопустимое. Хотя наверняка никто и не заметил. А через почти двадцать лет я рассказала об этом маме и бабушке. Почему они не говорили со мной про смерть? Я не знаю. Но у меня ушло эти самые двадцать лет, чтобы научиться разговаривать, чтобы научиться горевать.

Мне не хватает этого в русской культуре.

Если задуматься, то про национальные трагедии – это у нас только про войну. И то, по-моему в последние годы про войну все как-то сплошь пафосно. Но хорошо, что хоть это есть. Я только сейчас начинаю понимать, зачем нужны были уроки про войну в школе, экскурсии на Пискаревское кладбище и заучивание стихов про блокаду. Я только сейчас осознаю, каким колоссальным осмыслением и переживанием трагедии занималась нация на протяжении десятков лет. И слава богу!

Но мне не хватает осмысления и переживания недавних событий. Тех, которые были рядом уже во время моей жизни. Тех, про которые я пока не знаю, как к ним относиться. Но книги и кино затем и нужны, чтобы перенимать чужой опыт и проживать его, не прожив в реальности. Я хочу смотреть фильмы про трагические события последние 10-20 лет, снятые так же пронзительно как «Иваново детство». Я хочу, чтобы со мной, зрителем и читателем, говорили на моем языке о важных вещах но без выражения унылого арт-хаусного презрения. Я хочу говорить о серьезном, но простыми словами. Без пафоса. Без претензий. ИСКРЕННЕ.

Я завидую американцам. Я завидую их способности пестовать и переживать свои травматические события. Это удивительная способность. И это прекрасный пример того, для чего, на мой взгляд, вообще существует искусство – чтобы аккуратно и может быть даже невольно учить и помогать жить.

(Все вышенаписанное является личным мнением автора и спорить или что-то доказывать мне не хочется. Это моя личная, относительно тщательно продуманная точка зрения и все).
sad

(no subject)

Периодически я смотрю в строке поиска, что я искала. Там соседствуют Гномик Вася и человек перед лицом смерти. Сегодня в хистори оказалась фраза «какашки вомбата». Спрашивается, зачем, ну зачем мне эта информация??? Ася часто удивляется, сколько всякого хлама я читаю в интернете и забиваю себе голову. Просто я люблю дурацкие факты. Вы, например, знали, что вомбата какашки в форме кубиков? По-моему это жутко трогательно и добавляет и без того умилительным вомбатам еще немножко умилительности!

А вчера я услышала, что в гранатах всегда ровно 613 зерен по числу заповедей в Торе. Что вы думаете я сделала? Почистила гранат, разделила зернышки на кучки по 10 штук и сосчитала. У меня было 412 зернышек. Бесполезная информация? Абсолютно. Но зато сколько радости от процесса!

sad

wish you were here

Я по ней скучаю.

Не могу сказать, чтобы я привыкла, что ее больше нет. Не привыкла. Но привыкаю. И тоска, наверное, всего лишь часть привыкания.

Вчера шла по улице и жутко захотелось ей позвонить, хотя бы чтобы услышать автоответчик, на котором сначала какой-то голландский текст роботовым голосом, а потом ее голосом только одно ее имя. Два слога. С интонацией кверху. Слегка напряженный, натянутый голос, как будто она куда-то спешит. А она правда все время куда-то спешила, даже когда стала ходить совсем медленно.

Все время думаю о ней. Перебираю в голове все эти безумные маленькие привычки. С тоской и улыбкой думаю про коробку с огрызками карандашей, которая всегда стояла у нее на столе. Огрызками карандашей она писала всё и всегда еще пятнадцать лет назад и продолжала до последнего. На следующей неделе, когда буду в Амстердаме, попрошу у Инны один огрызочек на память.

Наверное, мне легче, чем другим - остальных, кто ничего не знал о болезни, ее смерть настигла быстро, сбила волной и откатила. Меня настигало медленно. По частям. Я, пожалуй, и отплакалась-то уже заранее. Но все равно, разве можно к смерти привыкнуть?

Я никогда еще не хоронила близких. Однажды придется, знаю. Но пока ведь еще не было этого, не было! Из умерших родных только дедушка, но это было так давно, что я не то чтобы много помню. Хотя ночь, когда я билась в постели и выла в подушку, я запомнила. Но сейчас не так. Сейчас тоска и грусть. И то же ощущение, что жизнь навсегда изменилась, потому что ее больше нет. Потому что нельзя больше позвонить и услышать "Дашка, девонька моя..." Нельзя приехать и обнять ее, маленькую, учуять ее запах детского мыла и табака и покрыться мурашками от нежности. Ее больше нет. Нет.

Я все время о ней думаю. И все время созваниваюсь с Инной. Я прилечу на следующей неделе, Инка встретит меня в аэропорту и увезет к себе. Мы будем много говорить и плакать, я знаю. Вспоминать. Улыбаться. Я немного помогу разбирать вещи, просто потому что почти всё уже разобрано. В пятницу днем поеду с Инной выбирать место на кладбище. Это должно быть тяжелее всего, но почему-то мне кажется, что будет светло и спокойно.

Пару недель назад в Питер приезжала пожилая голландская пара, Эммины друзья, за сына которых она и пыталась столько лет меня сосватать. С сыном-то у нас ничего не сложилось, не считая свидания в феврале, а вот с его родителями я подружилась. Мы гуляли с ними по Питеру два прекрасных дня, а под вечер зашли в Дом Книги, и я купила увесистую книжку в подарок для Эммы. Затем долго писала слова любви на форзаце и просила ее беречь себя, чтобы мы еще успели увидеться. Не сберегла...

С голландской парой мы переписываемся. Письма полны слез и горечи. Каждый раз я обдумываю пару дней, прежде чем решаюсь нажать кнопку "send". Последнее их письмо заканчивалось словами "Прости, что мы так и не успели передать Эмме твою книгу". Я прочитала эту фразу и заревела. Как же так? Ну как же так? Я так хотела слетать к ней еще раз осенью, так хотела увидеть. И не успела. Мама утешает меня, что зато я успела слетать к ней в феврале и июне, что провела с ней много счастливых дней. Это так, да. Но я же все равно скучаю.

Это такое странное состояние - мне все время дико грустно, я тоскую от того, что больше нет Эммы, но при этом я очень счастливая от того, что  есть Тин. И все время думаю, что она была бы так рада моему счастью. Мама говорит, что голландец это Эммин прощальный подарок, ведь она так мечтала выдать меня замуж за голландца, вот и подарила мне его в день своей смерти. Я вообще-то не верю в подобные глупости, но стоит задуматься, как невольно поеживаюсь. Все это очень странно, неожиданно и сложно. Мне тяжело тосковать и быть счастливой одновременно, но именно это и происходит. Вот уже вторую неделю я живу в какой-то адской смеси совершенно противоположных чувств. И пока не знаю, что со всем этим делать.
sad

(no subject)

- Слушай. Это Терри..

- Я знаю, он просто кошмар.

- Нет, сначала мне было даже интересно…

- Да нет же, он просто катастрофа – перебивает меня Йен.

- Он говорит столько странных вещей. Некоторые из них смущают меня…

- Он трогал тебя? – спрашивает Йен ледяным голосом.

- Что?

- Он трогал тебя этот ирландец? – и мне кажется, что он натянут, сжат пружиной.

- Боже, нет. Нет, он не трогал меня. Не волнуйся, я не дам себя в обиду – я не знаю, слышал ли Йен все те вещи, дикие сексуальные штуки, которые Терри говорил мне. В любом случае я не собираюсь ему об этом сообщать.

Йен делает пару напряженных  шагов в сторону и полукругом.

- Есть еще одна вещь. Черт, это сложно сказать – я не смотрю на него - В общем, он сказал мне, что ты сказал ему, что я тебе нравлюсь. Это так? – я осторожно заглядываю ему в глаза.

- Нет. Извини – говорит он, не медля ни секунды – Может я, конечно, и говорил ему что-то такое…

- Уфф. Слава богу. – я притворно вздыхаю, улыбаюсь, смахиваю со лба несуществующую испарину. В смысле это было бы.. уххх – я приставляю палец к виску и делаю «Пафф!».

- Все в порядке? Мы в порядке? 

- Все отлично. Спасибо – говорю я, не глядя на него, и отправляюсь обратно в клуб. Я спускаюсь по ступеням, он идет за мной. Он протягивает руку, чтобы открыть передо мной дверь и говорит тихо: «Господи…». Он говорит такое классическое, сериальное, киношное «Jesus!», растягивая первый слог, с надрывом, может быть даже с отчаянием.

- Господи… – говорит он - Конечно же, ты мне нравишься…

И тут я делаю самую большую глупость. Я не нахожу в себе сил спросить как друг или как женщина.  Потому что я действительно не понимаю, не понимаю, блять, что там в его голове, правда это или игра или я все трактую не так, вижу все в том свете, в котором хочу видеть. Я не нахожу сил вообще ни на какие слова. Если бы я умела падать в обморок, я бы рухнула прямо сейчас. Я, не оборачиваясь, издаю какие-то невнятные звуки. Тпрф. Или – дзсб. И машу рукой, словно отмахиваясь от голосов в голове.  Если переспрошу еще что-то, я окончательно провалюсь от стыда в преисподнюю.  Я не смотрю на него. Я возвращаюсь на свое место возле Терри. Йен возвращается к Мелиссе. Он только протягивает ко мне руку и сжимает мне предплечье. Сжимает его так сильно, что утром я обнаруживаю черные синяки.