Tags: jazzchoir

sad

(no subject)

Совсем недавно я писала про Аделхайд из хора и ее просьбу спеть на ее похоронах, когда придет время.
И время пришло намного раньше, чем мы все ожидали. Аделхайд умерла на прошлой неделе. Церемония прощания состоялась в прошедший четверг.

Мы были еще в Праге, когда посыпались сообщения. Без лишних эмоций, наоборот, размеренно и спокойно хор обсуждал все детали предстоящего выступления и прощания. От цвета одежды, в которой мы все должны прийти, до того, где поставить пианино, куда смотреть во время пения (В зал на плачущих родственников? На гроб? Или в кои-то веки взять с собой партитуры и смотреть в ноты?). Я в очередной раз поразилась голландскому умению обращаться со смертью. Свою голову я при этом не особо занимала всеми этими вопросами. Мне хотелось спокойно догулять свой отпуск. В хоре достаточно народу, чтоб справиться без меня.

Церемония (я не говорю похороны, потому что самих похорон нет, никого никуда не закапывают, или по крайней мере не в присутствии приглашенных, просто церемония прощания в большом и светлом зале крематория, похожем на церковь) была назначена на 4 часа дня в четверг. Я заранее договорилась с Карлой, что поеду с ней – до крематория ехать километров пятнадцать и на велосипеде ехать не хотелось. Заранее отвела Пухлю к дедушке и в 3 часа дня стояла возле дома и ждала. Приехала моя любимая Карла с огромным зеленым цветком на плече (дресскод хора для такого случая – черное с зеленым или синим акцентом). По дороге мы болтали о работе, распевались и ржали, как кони, как обычно с Карлой и бывает.

В этом крематории я уже четвертый раз. Первые два раза – двоюродные бабушки Тина, сначала тетушка Анни, про которую я тогда подробно писала, затем тетушка Минтье, на прощанье с которой мы пошли в мой день рождения пару лет назад и это даже не казалось странным. Третий раз был прошлым летом, когда умер дедушка Тина и про это я уже почти год не могу написать, хотя очень хотелось, слишком уж удивительно и при этом эмоционально все это было. И в четвертый раз вот теперь. И это всего лишь пятый раз, когда я вообще прощаюсь с кем-то умершим. Причем все разы были в Голландии. Первой была Эмма в 2011. В России я никогда никого не хоронила. Пока.

Хор собрался у дверей раньше всех. Остальные приглашенные должны были подъехать на полчаса позже. Но нам нужно было выставить пианино и колонки и вообще примериться к помещению. Все это не заняло много времени, так что оставшиеся полчаса мы стояли на улице, пока народ потихоньку прибывал.

Я стояла, окруженная несколькими оживленно болтающими группками, и мучительно глушила в себе одну-единственную злую и горькую мысль: «Дурацкие, дурацкие тетки! Ну почему вы все такие старые?! Почему во всем хоре я одна такая, на двадцать лет моложе всех? Мне же вас всех, дурацких теток, придется хоронить! И вы все еще шутите, что тоже хотите хор на похороны. И в конце концов одна я буду приходить и петь, петь, петь, а вы все будете умирать и умирать…» Даже думать больно.

Наконец, всех пригласили внутрь. Сначала вся толпа стояла в небольшом холле, тут же загудевшем от разговоров так, что у меня затрещала голова. Затем внезапное «шшш» заставило всех замолчать. Церемониймейстер объявил начало и открыл двери в зал. Сначала нужно было пройти через маленький коридор, и желающие могли свернуть в небольшую комнатку слева, где стоял открытый гроб и можно было попрощаться. В этот раз видеть мертвым кого-то, кого знала живым, уже не было так странно. Ко всему привыкаешь. Хотя я все равно невольно поежилась – в гробу лежала совершенно неузнаваемая Аделхайд, почему-то без очков, что всегда меняет лицо, с седыми волосами, вместо привычной аккуратно выкрашенной и уложенной копны волос, совсем без макияжа. В этой бесцветной старухе было очень тяжело узнать энергичную женщину, которая еще три недели назад приходила, точнее приезжала на инвалидной коляске, посмотреть на недавнее наше выступление на улице. Было тяжело видеть ее такой, и я постаралась поскорее выйти из этой комнатки. Остальной народ из хора тоже довольно быстро прошел в зал. Когда мы рассаживались по местам, я услышала за своей спиной шепот Йосе, которая бросила хор два года назад, но почему-то решила сесть на отведенных для нашего хора рядах, которая выразительно повторяла «Никогда я еще не видела, чтоб человек так был на себя не похож! Никогда в жизни! Никогдаааа!». Так хотелось повернуться и рявкнуть «Заткнись, Йосе!». Но не понадобилось, она просто замолчала сама.

Началась церемония прощания. Пожалуй, самая длинная и самая личная из всех, что мне пока тут довелось пережить.
Сначала вышел ведущий, такой специально обученный дяденька с хорошо поставленным низким голосом, который зачитывал то стихи, то написанные кем-то из семьи тексты и объявлял следующих «выступающих». И первыми он пригласил хор. Аделхайд заранее выбрала три песни, которые мы должны были спеть в разные моменты церемонии. На самой последней репетиции я предложила заснять их на видео и отправить ей, потому что от идеи прийти к ней всем хором и спеть на прощанье она категорически отказалась. Бог знает, услышала ли она хотя бы на видео свой любимый хор еще раз на прощанье или нет.

Хор, Матильда, Гербен. Мы были в полном составе в этот раз. Вышли. Встали. Лисбет, предыдущий председатель хора, вышла на постамент с микрофоном и зачитала речь от имени всех нас. Там было очень много чудесных воспоминаний и добрых слов.
Слушать ее дрожащий голос было не так уж просто. Но надо ж потом еще и петь. Нельзя плакать. Мы спели To make you feel my love. Я несколько раз бросила взгляд на людей, сидящих в зале, и поняла, что лучше этого не делать. Некоторые плакали и от этого у меня самой начинало щипать в носу. Я решила смотреть только на Матильду и не отвлекаться. И такое ощущение, что и весь остальной хор решил сделать то же самое. Не знаю, в эмоциях всего дня ли дело или в том, что мы все были так невероятно сосредоточены, но пели мы по-моему лучше, чем когда-либо – точно, экспрессивно, трогательно.

Затем было много разных речей. Внучки Аделхайд зажгли свечи. Ее сестры прочитали стихи о прощании, еле сдерживая слезы. Причем когда они только взошли на постамент, то тут же обняли друг другу и так и стояли в обнимку все время. На постаменте было достаточно места, чтоб стоять на расстоянии друг от друга. Но они обнимали друг другу одной рукой, поддерживая и давая сил. То же самое делали и сыновья Аделхайд, когда читали свои прощальные тексты – когда младший читал со слезами в голосе, старший гладил его по спине. Когда старший читал тихо и спокойно, младший обнимал его за плечи. И все это время на большом экране над ними проецировались фотографии Аделхайд – вот она девочкой танцует на черно-белом фото, фото она в 70-е в коротенькой юбке и высоких сапогах на шнуровке, вот она в 80-е зеленом платье с огромными плечами. Аделхайд с детьми. С мужем. С внуками. И очень много фотографий последних двух лет: после того как ей поставили диагноз, они с мужем стали очень много путешествовать. Вот они на море. Вот летят на воздушном шаре. Вот всего несколько недель назад с внучками в зоопарке.

Я слушала рассказы о ней и даже жалела, что так мало ее знала. Мне она всегда казалась просто чудаковатой пожилой дамой, которую мне очень тяжело понимать, она говорила на местном диалекте и в первые пару лет я вообще не разбирала ее речь. Я не знала, что она обожала танцевать и на первую зарплату купила себе мопед, чтоб гонять в соседнюю деревню на танцы. Я не знала, что она похоронила первого мужа очень молодым и что через пару десятков лет то же самое пришлось пережить и ее собственной дочери. Я не знала, что она была потрясающей матерью, очень строгой и заботливой одновременно. Ее сыновья рассказывали все это и было при этом так тяжело смотреть на них самих.

На самом деле это вообще самое тяжелое – смотреть на других, которые хоронят близких. «Не жалей мертвых, жалей живых» - у меня в голове все время вертелась цитата из Гарри Поттера. Да еще этот низкий голос распорядителя, который зачитал от имени Аделхайд: «Вы все будете скучать всего лишь по одной мне, но я то-то прощаюсь и буду скучать по всем вам».

Не помню на каких именно словах я перестала смотреть на экран с фотографиями, а скосила глаза на тех, кто сидит рядом со мной. В конце ряда держались за руки и плакали двое сопран, сестры Аннелис и Йенни. Я снова подумала, что на похоронах каждый плачет о чем-то своем. И я знала точно, о чем они плачут. У Аннелис семь лет назад умерла младшая дочь. А спустя два года, в тот же самый день у Йенни умер муж. Эта дата был совсем недавно. И я знаю, что в этот день Аннелис и Йенни обязательно встречаются и вспоминают в подробностях самое тяжелое – день смерти и день похорон. А потом снова отпускают на год. Поэтому я знаю, что сейчас они обе плачут не только об Аделхайд, но и о своих. И у Аннелис на шее медальон с фотографией дочери. Так же как у меня на руке черные браслеты, принадлежавшие Эмме, которые я кручу и постоянно снимаю и надеваю в течение всей церемонии. Обычно я не ношу украшений. Но в этот день эти браслеты очень уместны. И когда низкий голос в микрофон говорит «давайте помолимся об Аделхайд и о всех, кого мы потеряли и кто нам дорог», я закрываю глаза и думаю об Эмме и о прадедушке Хенке и о своем дедушке. Мой список очень короток. Слава богу. Пока что.

Мы пели еще дважды. Было так же красиво и так же трогательно и удивительно сосредоточенно.

Когда все закончилось и когда все вышли из зала, оставив только семью прощаться, все приглашенные собрались в зале со столиками для кофе. Еще полчаса разговоров и смеха, которые почему-то совсем не кажутся мне больше странными и неуместными. Когда мы уже почти уходили, подошел муж Аделхайд и с улыбкой еще раз поблагодарил за песни. И отдельно меня (а значит тебя, Наташ nat_nat за то чудесное фото Аделхайд, снятое в апреле 2016, через 4 месяца после диагноза, на котором она такая красивая и жизнерадостная.

Мы разъехались по домам. Вместе с парой человек из правления отвезли пианино на новой место репетиций, где нам предстояло начинать репетировать уже на следующий день. Я вернулась домой, приготовила ужин, мы поели, уложили Пухлю спать. Затем я взяла книгу и села в кресло читать и готовиться к книжному клубу и выключилась. Проснулась через полчаса. На часах всего лишь девять вечера. Сил вообще ноль. Плюнула на книжку и перебралась в постель и быстро уснула. Все мышцы ломило, как будто я целый день делала что-то тяжелое. Голова тяжелая. Бог его знает отчего. Может от грусти.
sad

грустное

За то время, что я пою в хоре, а пошел уже седьмой год, у пяти хористок обнаружили рак. Четверо прошли операции и химиотерапию. У них сейчас все в порядке. Но не у Аделхайд.

Аделхайд умирает.

Три года операций, облучения, химии и еще каких-то экспериментальных процедур, за которыми пришлось ездить аж в Амстердам.
Но на прошлой неделе она попросила Ивон, с которой они в хоре ближе всех, сообщить всем новости, потому что сама уже не приходит петь. Аделхайд отказалась от дальнейшего лечения, потому что ничего уже не помогает и сил у нее уже нет. Ей почти семьдесят. У нее уже не осталось сил.

Она передала хору свою просьбу – спеть на ее прощальной церемонии, на похоронах. Выбрала три свои любимые песни. И больше не придет на репетиции. Сколько ей времени осталось, сказать сложно. Возможно, счет идет на недели.

В пятницу дирижер сказала: «Дамы, я знаю, что будет сложно. Но нам надо хоть немного порепетировать песни для Аделхайд. Две из них вы пели только с Томом, так что мне надо услышать, как вы их вообще поете. Давайте попробуем, а?»

Аделхайд выбрала Make you feel my love Боба Дилана/ Адель, Be still my heart норвежки Silje Nergaard и свою самую любимую из всего нашего репертуара – I can’t make you love me Бонни Райт/ Джорджа Майкла.

Make you feel my love мы пели в 2014 в качестве сюрприза на свадьбе сына Аньи. Я тогда написала очень мимимишный пост и до сих пор вспоминаю этот момент как один из самых трогательных в моей истории хора https://users.livejournal.com/babybitch-/962328.html Причем сын Аньи с тех пор стал нашим самым верным фанатом и приходит на все выступления, даже когда мы дождь и холод пели на совершенно пустой улице как-то зимой.

А мы пели на юбилейном концерте в 2015, я еще писала тогда про нее, как она меня погружала в воспоминания о странных отношениях. На концерте при этом мы пели ее вместе с солисткой, безумно талантливой молодой певицей из соседнего города, которая пару лет назад участвовала в Voice of Holland, а теперь уезжает учиться в Нью-Йорк. От того выступления сохранился только один файл с диктофона, где все звучит как и положено записи с диктофона, но все равно очень красиво. https://users.livejournal.com/babybitch-/995696.html

C Be still my heart пока что ничего не связано, мы ее только-только разучили. Но и двух других хватает.

Удивительно, как одни и те же песни и их слова меняются в разном контексте.

When the rain is blowing in your face
And the whole world is on your case
I could offer you a warm embrace
To make you feel my love

Любовная лирика превращается в что-то совсем другое, когда ты знаешь, что будешь петь это на похоронах женщины, которая прожила несколько десятков лет счастливым браком, у которой несколько детей и внуков.

А уж I can’t make you love me звучит вообще иначе и вместо песни про расставание и нелюбовь вдруг оказывается вполне себе песней про смерть.

Turn down the lights
Turn down the bed
Turn down these voices inside my head

А когда мы допели до самого драматичного момента в песне…

Morning will come and I'll do what's right
Just give me till then to give up this fight
And I will give up this fight!

На этих словах  у меня уже щипало в носу и голос пропал. Посмотрела вокруг и поняла, что не у меня одной дыханья не хватает и глаза покраснели.

Еле допели всё это. Замолчали.

Дирижер заговорила первой. Объясняла, что петь будет тяжело. Что может стоит подумать, чем себя отвлечь, чтоб не разреветься. Что не надо будет смотреть на людей в зале, особенно на родственников.

И тогда Лисбет, сидевшая рядом со мной, сказала: «Ну и что, если мы разревемся. Это нормально. Продолжим петь, если сможем. Или не продолжим. Все равно это будет красиво. И важно для нас. И для Аделхайд».

А Ханна добавила: «И вообще, надо будет взять и спеть для нее эти ее любимые песни как-нибудь отдельно. Пока она еще жива. А то какая разница, что мы будем петь на ее похоронах. Пусть услышит нас еще раз, пока можно».

Ох.

Чувствую, что мне придется еще писать про это. И что будет непросто. В пятницу вечером рассказывала про это всё Тину и даже это было непросто и даже он сам слушал со слезами на глазах. А пока что просто думаю про все это все выходные.

Порой возникает соблазн сказать, что с тех пор, как я живу в Голландии, я гораздо больше сталкиваюсь с болезнями и смертью. Но это не так. Дело не в стране. А просто я стала старше и люди вокруг тоже. Ничего удивительного.

Но вот что мне до сих пор удивительно, так это то, какое спокойно-уважительное у голландцев отношение к смерти. Я тут от них столькому научилась в этом смысле. Поражаюсь им.
sad

(no subject)

Голландско-русская знакомая, музыкант, прислала ссылку на свою музыку – фортепианный минимализм. Сижу, слушаю, в голове хорошо и спокойно. Читала вчера про метод фрирайтинга. Сейчас вот прям идеальное настроение для него. Когда нет желания написать на какую-то конкретную тему, но есть желание просто выплеснуть на бумагу то, что внутри.

Я всю неделю вообще ужасно много писала, но на голландском. Вчера вот написала спич про Гербена, чтобы зачитать сегодня после последней репетиции во время вручения подарка. Спич был пацанский такой, едкий и жесткий, со злобными, но правдивыми шутками. Весь хор ржал до слез. А сам Гербен сначала смутился и слегка напрягся, а потом тоже ржал до слез. А в конце встал, подошел ко мне и обнял крепко-крепко. Так люблю, когда голландцы обнимаются по-настоящему, не формально слегка за плечи, а от души. Так редко это бывает и тем ценнее.

А я, как и в прошлый раз, когда читала прощальную речь для Тома, волновалась. Но не так жутко, как тогда, руки не дрожали, только голос немножко. В этот раз я даже делала нужные паузы там, где надо, и даже не боялась поднимать глаза и смотреть за реакцией. Было очень круто. Народ потом опять подходил и говорил, как все в точку. Анья, муж которой пишет колонки для одной из крупных национальных газет, спросила, почему я не хочу попробовать писать колонки. А я хочу! Я очень хочу! Только не знаю, куда податься и как подступиться вообще. С Аньей потом еще долго говорили, и она несколько подчеркнула, что мой голландский за последнее время сильно скакнул вперед. Я, честно говоря, не всегда это замечаю. Но она преподает голландский в старшей школе и много работает с детьми-мигрантами, поэтому в теме, я ей верю. По моим собственным ощущениям – я стала намного лучше на голландском писать связные тексты. Ну так и не зря я их постоянно пишу. И хочу писать больше и чаще. В голове очень много всего происходит. Постоянно какие-то сюжеты, новые и старые, рождаются и развиваются. Не бросай их, Даша, пиши.

Сижу у открытой в сад двери. Наконец-то спала жара. Завтра целый день – большой праздник с соседями. Опять будут танцы, прыганье на батуте, барбекью, разговоры и посиделки до полуночи и позже. А в воскресенье – снова целый день репетировать. Опять нефига не отдохну. Но счастливая!
sad

(no subject)

Я снова про хор. Потому что это гигантская часть моей жизни в данный момент.

За последние полгода ужасно много всего происходило.

Обычно каждый год у нас большой концерт в театре, но после ухода Тома в конце 2015 всё, конечно же, нарушилось. Почти весь 2016 мы провели в поисках нового дирижера, затем мучались с неудачным дирижером, затем только с сентября 2016 начали репетировать с Матильдой, которая к тому же под конец года оказалась беременной. Стало очевидно, что 2016 тоже пройдет без больших выступлений. А перед концертами у нас обычно бывают особенные репетиционные уикенды, когда мы уезжаем куда-нибудь всем хором и целый день там поем, а вечером пьем вино, болтаем и танцуем (Я так бодро использую множественное число, хотя сама еще ни разу не принимала участие в полноценном таком уикенде, то Пухля был маленький, то уикенд был не выездной, а прям в нашей деревне). В общем, было принято решение устроить себе просто что-то веселое всем хором.

Таким образом в январе состоялся очень необычный выездной вечер. Сначала мы долго ехали проселочными дорогами куда-то в закат (вот буквально через бескрайние поля и прям в облака, у меня фотопруф есть) на двухэтажном старом автобусе, распивая шампанское и распевая песни. Затем нас привезли в бар, в котором каждый день Хэллоуин – все увешано пауками, монстрами и ведьмами. Оказалось, что нас ждет квест-ужастик. Как только стемнело, нас разделили на команды и отправили на улицу. Нашей задачей было идти за красными огоньками, дойти до леса, где разбит специальный маршрут и в полной темноте (пользоваться фонариками нельзя!) пройти маршрут и собрать встречающиеся по дороге буквы на деревьях и кустах в одно слово или выражение. Фишечкой всего этого еще является то, что в темноте в лесу на вас регулярно выпрыгивают люди в костюмах вампиров, зомби и приведений. Развлечение не для слабонервных.

В общем, это был потрясающий вечер. Я давно так не визжала! А уж как визжала моя команда… Мне повезло оказаться в одной связке вместе с двумя безумными сестричками – Аннелис и Йенни, два сопрано, две болтушки-хохотушки, которые шепчутся и хихикают над шутками про секс, как школьницы. Обожаю их, но как же они визжат! При этом Аннелис почему-то решила взять надо мной шефство и всю дорогу держала меня под руку, а стоило мне отступить от нее хоть на шаг, тут же кричала «Где мой ребенок! Ребенок, ты тут?» Было, кстати, как-то очень тепло на душе, когда она называла меня “mijn kind’’. В итоге мы проходили по темному ночному лесу пару километров по буеракам и кустам. Периодически на нас кто-нибудь выпрыгивал, стонал и хрипел. Впереди всех бесстрашно шла Анья, которая оказалась совершенно невпечатлительной и ничего не боялась. А мы визжали и хохотали. Самым впечатляющим был сарай-туннель с дымовой завесой и развешанными под потолком рваными тряпками и простынями, в котором нас окружили наряженные вампирами подростки с текущей изо рта искусственной кровью. Подростки очень хорошо вошли в роли и выглядели действительно страшно, хватали нас за одежду и усмехались кровавыми ртами. Никогда еще выражение «адски хохотать» не было настолько прекрасно воплощено. Добавьте к этому лес и морозную ночь. Удивительно, что я в ту ночь вообще могла спать!

В конце января было общее собрание хора, на котором меня переизбрали на очередной год председателем. Мы быстро обсудили все важные вопросы, а потом долго сидели в баре и почему-то смеялись натурально до икоты и боли в животе.

После этих двух вечеров я потом долго обдумывала одну мысль. Вот в хоре у нас около 20 человек. Одни женщины. С одними у меня более близкие отношения, с другими нет, кто-то прям свой в доску и можно ржать до слез, с кем-то просто спокойно и приятно говорить. И при этом – ни одной мерзкой суки. Удивительно! У меня даже в маленьких коллективах из 5 человек всегда находился кто-то, кто прям бесит. А тут такая большая компания, исключительно женская, и при этом прям придраться не к кому, ни одной гадины, ни одной противной твари, да даже просто неприязнь никто не вызывает и не раздражает. Уникальный коллектив.

Затем был февраль и большой хоровой фестиваль, куда мы уехали всем хором на целый день. Много слушали других. Видели Тома с его поп-хором и потом обнимались с ним и болтали в перерыве. Сами выступали дважды, хотя публики и было ужасно мало. А для меня это и вовсе были худшие выступления в жизни, потому что я была жутко простужена и начала кашлять посередине песни, стоя в первом рядом прямо перед лицом жюри.

А после фестиваля Матильда, наш дирижер, ушла в декрет. Ей на замену вышел Гербен. И внезапно репетиционные пятницы очень изменились.

Я не могу сформулировать, что конкретно произошло, ведь музыка была та же, репетировали мы те же песни, что и с Матильдой и Томом, ничего нового. Да и он сам все такой же саркастичный сноб, мягче не стал. Но факт в том, что в этом году он совершенно изменил репетиционную тактику. И нет, это не я стала внимательнее к теории, другие тоже заметили. Внезапно он стал часто говорить с нами о сольфеджио, учить интервалам и аккордам, рассказывать о блюзовых и джазовых гармониях. Практически на каждую репетицию приносит новые распевки и каноны. Делает массу упражнений на ритм. Очень много работает с голосовыми техниками и постановкой дыхания, чего я вообще раньше не делала и поэтому нахожусь в полном восторге. Доходило до того, что я приходила вечерами после репетиций домой и после ужина и укладывания ребенка садилась за пианино с наушниками и играла, пока глаза не слипнутся. Импровизировала, играла гаммы, вспоминала этюды, вспоминала аккорды и как они меняются. Мне всегда нравилось сольфеджио, но в детстве в музыкальной школе я не понимала пересечения теории и практики, а сейчас понимаю и от этого прям восторг. На каждую репетицию лечу, как на праздник. Так нравится учиться новому. Так нравится, когда весь хор звучит иначе. Лучше. Я даже специально один раз поговорила с ним и попросила передать все то, что он с нами делал эти месяцы, Матильде. Он, правда, меня расстроил и сказал, что не считает нужным учить нашего постоянного дирижера, что ей нужно делать (что вообще-то правда), но обещал попробовать ненавязчиво рассказать ей о своих экспериментах со звучанием всего хора. Я на это очень надеюсь. Будет очень жалко потерять такой прогресс.

Послезавтра последняя репетиция с ним. Затем начнутся летние каникулы, а в сентябре Матильда вернется из декрета, а Гербен снова начнет приходить только раз в месяц просто аккомпанировать и играть джаз. Даже как-то грустно.
sad

(no subject)

В ближайшую субботу снова целая день репетируем для летнего шоу. А потом надо за 10 минут доехать от места репетиции до театра, потому что там какое-то шоу талантов и мы с несколькими тетечками из хора обеспечиваем бэквокал для десятилетней девочки, поющей Man in the Mirror Майкла Джексона. Нас даже хотели нарядить в монашеские робы для этого или что-то подобное, чтоб уж совсем госпел-госпел был, но потом почему-то передумали.
И вот в отдельном чатике идет обсуждение, что и как мы будем в субботу петь. На голландском обсуждение, конечно же. Аннелис пишет, что вот мол Даша, мы с тобой единственные из нашего хора, кто еще и весь день для шоу репетирует, поэтому не забудь взять с собой сменную одежду и перекус, а то времени заехать домой явно не будет.
Я в панике отвечаю, что вообще про это не думала еще и что почему-то считала, что и репетиция, и шоу талантов в одном здании, а оказывается надо ехать туда еще, и поесть не забыть, аааааа все пропало!

На что Аннелис присылает мне сообщение на чистом русском языке:

"не паникуйте, сохраняйте спокойствие".

Божечки, как же я люблю свой хор и всех тетечек из него. Словами не передать!

У меня совсем не хватает времени почаще писать про них. А надо бы. Как мы с ними ржем до слез. Как они говорят на невероятные темы - от религии до сексуального воспитания. Как с ними просто всегда в кайф. Всегда.
sad

(no subject)

У меня было уже три репетиции хора для летнего шоу. Я все собираюсь написать о них поподробнее, но никак не соберусь. Вся загвоздка в том, что если целый день петь (с 10 утра до 5 вечера), то в голове совершенно не остается места для слов. Одна музыка. И я не преувеличиваю. Я засыпаю с музыкой голове, пою некоторые песни во сне, и просыпаюсь вместе с ними. И продолжаю петь целый день. Особенно сложные музыкальные моменты проигрываю в голове десятки раз. А некоторые, наоборот, никак не могу заставить себя повторить.

В субботу снова петь. Правда теперь не для театра, а просто уличное выступление с моим хором. Очень люблю петь с хором на открытом воздухе летом, в хорошую погоду. Так что очень жду и как следствие - постоянно прокручиваю в голове еще несколько джазовых номеров.

В любом случае, на слова совсем не остается сил.
sad

про творчество и способности

Чтобы сформулировать теорию, почему я боюсь Гербена, надо бы прочитать несколько трактатов о природе творчества, но теория сама сложилась у меня в голове, едва я проснулась после беспокойных снов о прослушивании.

Звучать это все будет ужасно высокомерно, я боюсь. Но что ж поделать.

Мое представление о творчестве оказалось напрямую связаным с моим представлением о дружбе. «Своих» людей всегда очень видно по жизни. Мы всегда выбираем в друзья именно тех, кто свой, родной по духу. И тем болезненнее те единичные случаи, когда мы почему-то выбираем не тех. Иногда своих мы не выбираем, просто жизнь подкидывает тебе друзей, а там уже вы либо станете своими, либо вырастаете друг из друга и расходитесь в разные стороны. Мне лично повезло, потому что со своими самыми близкими подругами мы именно что выросли вместе и вряд ли уже разойдемся. Выросли и друг в друга проросли. И поэтому я так тоскую по дружбе в Голландии, что «своих» тут почему-то находить гораздо сложнее.

Но вот что важно. «Свой» - не всегда означает «равный». Ты можешь быть ведущим в одной дружбе и ведомым в другой, ты можешь быть талантливее, лучше своего друга в одном и хуже в другом. Иногда тебе необходимо, чтоб коды совпадали и чтоб дружба была равной. А иногда это совсем не важно, потому что любовь (а дружба это тоже любовь) не всегда нуждается в условиях. В конечном итоге ты выстраиваешь сложную систему весов и противовесов, как в любых человеческих отношениях.

Но иногда тебе просто необходимы равные тебе. Не просто люди, с которыми хорошо, а именно равные — по интересам, стремлениями, убеждениям, амбициям.

Так при чем тут творчество? При том, что равенство творческих людей — это очень особая штука.

Когда я пришла в киношколу, я буквально с первого же занятия поняла, кто в группе «свой», а кто нет. Со своими дружу до сих пор. При этом равной я продолжаю из той группы считать только одного человека, который при этом совершенно не «свой» для меня.

Творческий человек, в моем представлении, состоит из сложной, непонятным образом сбалансированной смеси таланта, труда и фатума. Если в тебе нет таланта, то как бы старательно ты не трудился, сколько бы часов практики ты не вкладывал в свой труд, ты все равно не создашь ничего стоящего. (Я уж не говорю об уникальном или выдающемся, а просто о стоящем). Если же ты одарен, но не готов тратить время и силы на рутину, на совершенно земное, на изучение того, что создано до тебя, то грош тебе цена. Их множество, тех, кто говорит «нет, мне не надо ничему учиться, я не такой, я все знаю, мне все и так дается». В таких людей и их успех я совершенно не верю. Наконец, можно быть одаренным и работоспособным, но при этом так никогда и не оказаться в нужное время и в нужном месте и не достичь в своем творчестве ничего. Я сама лично отношусь к тем, кто инвестирует в свои таланты гораздо меньше времени и сил, чем надо и чем хочется. От чего и страдаю.

Сложнее всего дать определение таланту. Понятно, что основой ему служат некоторые способности, заложенные генетикой, богом, природой, судьбой. Способности у всех разные, не особо измеримые или объяснимые, но если их нет, то хоть ты тресни, ничего с этим не поделаешь. Ремеслу научить будет можно, но способностям нет. Но и на одних способностях далеко не уедешь. Их, разумеется, нужно тренировать и развивать. Способности питаются и растут вместе с человеком. Постепенно на них наслаиваются жизненный опыт и навыки, от чего талант растет или наоборот затухает под натиском лишнего.

В таланте всегда есть необъяснимое. Иррациональное. Божья искра, если хотите. А еще в таланте есть драйв, энергия, стремление к познанию. Талантливый человек творит не ради денег и не ради признания, но и не ради удовольствия и не ради результата или процесса. Талантливый человек творит, потому что ему это необходимо. И именно любопытство и желание познать кажется мне важной составляющей таланта. Творец — это всегда исследователь. Поэтому мне всегда удивительно, когда люди не понимают, что понятие творчества относится не только к искусствам, но ничуть не меньше к науке или технике.

Но причем же талант, творчество и дружба?

При том, что талантливым людям порой необходимы равные им по таланту.

Меня, как уже может быть давно заметно, раздражает, когда мне говорят, что у меня хороший голландский. Раздражает, потому что:
А) Я знаю, как много за моим хорошим голландским стоит моего труда, но при этом прекрасно оцениваю мой потенциал и знаю, что если б работала над языком еще больше, то результаты были б еще более внушительными.
Б) При этом совершенно не вижу смысла в комплиментах тем вещам, которые я не контролирую. «Вау, как быстро ты запоминаешь слова» - абсолютно не комплимент, потом что в том, какая у меня память, совсем нет моей заслуги. Зато есть в том, как я анализирую и классифицирую запомненное, а потом осознанно ввожу в свою речь. В том, как много я читаю о языке и на языке.
Поэтому даже на искренний комплимент моему голландскому всегда хочется ответить «да, я в курсе, но вы просто не знаете, что я способна на еще большее».
В изучении языка мне необходим вызов. И поэтому я изрядно маюсь от того, что поблизости нет никого с тем же подходом к языку, с кем можно было б подгонять друг друга.

Мой талант к языкам напрямую связан с моей музыкальностью. И в языке, и в музыке я вижу и слышу закономерности, быстро их улавливаю и запоминаю. Это та способность, которая просто есть и контролировать ее я особо не могу. Как я хорошо слышу музыкальные интервалы и запоминаю мелодии, так же хорошо я слышу музыку языков и учусь им.
Я знаю, что если я освежу свои познания о сольфеджио и поучусь теории музыки, то смогу, например, очень прилично аранжировать или сочинять музыку. Я сочиняла музыку в детстве в музыкальной школе, ходила несколько лет на занятия композицией и продолжаю придумывать мелодии и аранжировки до сих пор, правда просто в своей голове. То есть способность у меня есть, а навыка и знаний не хватает, да и ресурсов я на это никаких не трачу. Но при этом я давно, лет в 16, сделала выбор оставить музыкальные амбиции. Пою в хоре я исключительно для удовольствия. И знаю про себя, что музыка у меня в разделе приятностей, но не целей.

Способность к музыке и языкам находит выражение еще в одном аспекте — работа с текстом и писательство (звучит ужасно, но подобрать более нейтральное определение очень сложно). Я люблю читать. Я люблю анализировать прочитанное. И я люблю писать сама. Первые рассказы и истории я писала лет в 11, а сохранять написанное начала с 13. Мне нравится рассказывать истории. Нравится переводить увиденное и придуманное в текст. Причем ровно тем же самым я занимаюсь и в своей профессиональной деятельности, перевожу, передаю произведенное на одном языке средствами другого языка.
Но именно писать самой, рассказывать истории, создавать миры — это для меня самое потрясающее в мире занятие. Киношкола научила меня рассказывать истории еще одним языком. Написание текстов и написание сценариев происходит совершенно по-разному, но оба процесса абсолютно завораживают и в конечном итоге позволяют рассказать историю. И я, конечно же, постоянно сомневаюсь в себе, но при этом все же думаю, что определенный талант рассказчика у меня есть и нужно тратить еще больше сил на его развитие.

Я вообще обычно неплохо оцениваю свой потенциал, свой «талант». Я знаю, на что способна. Знаю каковы пропорции таланта и труда, составляющих мое творческое нутро. Знаю, сколько мне надо пахать, чтоб добиться того, чего хочу. Знаю, когда выезжаю исключительно за счет способностей. Знаю про себя это все.

И вот со всем этим багажом мыслей о творческом начале и со всем этим багажом знаний о творчестве в самой себе я внезапно поняла — в Гербене я вижу равного.

Я вижу, как он работает. Представляю, сколько труда и тупо организационной работы надо вложить в то, чтобы поставить на сцене масштабное музыкальное шоу. Я знаю, насколько он увлечен музыкой, знаю, что за годы работы музыкантом и дирижером он к ней не остыл. Вижу, как он сам себе устраивает множество разных проектов, часто в противоположных жанрах, потому что это всё для него про музыку и форма не так уж важна. Музыка вдохновляет и потрясает его. Но при этом иногда я вижу, как он совершенно не готовится к репетициям с нашим хором, приходит и играет с листа, еле заметно ошибается, но выезжает на харизме, импровизации и просто за счет опыта и знаний. В такие моменты я знаю, что он прям как я, когда я без подготовки выдаю относительно приличный результат (перевод, текст, сценарный этюд, урок), выезжаю на способностях. Я вижу его амбициозность. И при этом чувствую его тщательно замаскированную неуверенность в себе, потому что где-то под этим талантливым дирижером и успешным музыкантом иногда просвечивает повернутый на музыке мальчик-подросток. А уж когда он в интервью рассказывал, что для него в музыке самое главное это рассказать историю... Да ты что ж творишь-то, чертяка!

Когда до меня дошло, что я вижу в нем равного, я чуть не заревела.
Потому что - блин, сейчас будет самая снобская часть рассказа — потому что у меня здесь в Голландии очень мало знакомых, которых я считаю равными. Среди знакомых голландцев в возрасте есть несколько таких людей (с ходу насчитала 4), но они не равные, они наставники. А вот чтоб мои ровесники и при этом равные, с которыми было б не просто приятно общаться, а с которыми я ощущаю одновременно общность интересов, убеждений, стремлений и интеллектуальное соперничество — из голландцев это у меня только Тин. При этом с Тином у меня нет пересечений в области творческого (и слава богу!). А таких, в которых горел бы похожий огонь, я тут пока не встречала.

И тут внезапно Гербен. Не факт, что в плане дружбы он мне «свой». Но в плане творчества — совершенно точно свой, из того же теста.

Так чего же я его боюсь-то?

Хотела было написать, что все дело в голландском языке, что пока я училась хорошо говорить, он уже успел сделать обо мне свои выводы еще очень давно и смахнуть меня в категорию «неинтересно». Когда ты работаешь с таким количеством людей, у тебя нет времени долго в них разбираться. Да и может нет вовсе потребности искать среди них «своих».

А я при этом стою за звуконепроницаемой стеной неродного языка и машу и кричу «я тут, я такая же как ты!», но меня не слышно. И подумаешь, если б дело было в Питере, где «своих» было много, где и шансы встретить новых таких же «своих» были намного выше. Но я не в Питере, я в маленьком городке in the middle of nowhere. Я пришелец в чужом теле, про которого никто не знает, что он на самом деле такое. Я стою на необитаемом острове и кричу кораблю на горизонте.

Я нервничаю и боюсь каждого разговора с ним, потому что он живое подтверждение того, как тяжело не только найти своих, из того же теста, но и быть найденной ими. Я не могу сказать «слушай, а я вот тоже такая же творческая, как ты, у меня тоже внутри это негасимое пламя», потому что я в своем уме, потому что я знаю только двух людей, которым можно всерьез такое сказать без риска получить «ээээ, лолчто?» в ответ. И даже если б он вдруг прочитал этот пост, я бы не знала, что делать с этим дальше. Поэтому я вряд ли озвучу когда-то эту корявую теорию ему лично. Думаю, есть другие способы обойти звуконепроницаемую стену и позволить увидеть, что я не муравей.
sad

(no subject)

На меня что-то нашло и я написала большой текст на голландском про вчерашнее прослушивание и повесил в ФБ для голландских френдов. Интересно, насколько другим получится текст на русском. Я вообще последнее время стараюсь побольше писать тексты на голландском, прям как тру-блогер.

В общем, вчера, после этого ужасного, занятого, утомительного дня прыгнула я на велосипед и поехала на прослушивание.
Чтоб было понятно, куда я вообще прослушивалась.

Раз в год в нашем городке проходит масштабное музыкальное представление под открытым небом. Обычно оно идет 3 дня, иногда 4, если ажиотаж растет. Билеты раскуплены за полгода вперед. На каждом представлении бывает примерно 3 тысячи зрителей.
При этом масштабы самого спектакля – 90 человек в оркестре, 50 в хоре, за массовку, танцы и акробатику отвечают, наверное, человек 100, плюс еще человек 10 солистов. А еще несколько сотен волонтеров, которые строят сцену, обслуживают кафе и парковки и т.п. Самое потрясающее в этом всем, что практически все делается силами волонтеров и любителей. Профессионалы только режиссер, музыкальный продюсер/ дирижер, режиссер по свету и солисты. Ну всякие технические гении, типа пиротехника или звукорежиссера, наверное, тоже профессионалы. Но все остальные – любители, как и я.

Фишка еще в том, что музыкальный продюсер, аранжировщик и дирижер всего этого – Гербен, который уже 20 лет постоянный пианист моего хора. И это, в общем-то, удивительно, что он все еще с нами. Потому что он сам дирижирует несколькими очень успешными хорами, он дирижер нескольких оркестров и двух музыкальных театров, он ставит мюзиклы по всему региону. А у нас он просто пианист. Начал 20 лет назад свежим выпускником консерватории и продолжает до сих пор. Я лично считаю, что ему просто нравится, что иногда не нужно нести никакой ответственности, ничего решать, а можно просто играть джаз и импровизировать в свое удовольствие. Но дело еще в том, что я его боюсь. Я даже вчера разработала целую теорию, наконец, почему же я его так боюсь и стесняюсь и вообще впадаю в ступор, когда надо с ним говорить. А ведь говорить с ним мне надо довольно часто, потому что как председатель хора я теперь просто обязана это делать и обсуждать с ним массу организационных вещей. Когда Тин меня спросил, почему же я его так боюсь, я ответила: «Потому что он смотрит на меня, как на муравья». Хотя последний год не так, последний год он начал ко мне относиться как к человеку. Да и вообще не такой уж он противный сноб, как я тут пытаюсь выставить. Но бояться я его так и не перестала. Что, в общем, было одной из причин, почему я каждый год не решалась пойти на прослушивание.

Но в этом году вот решилась. Потому что я больше не муравей. И потому что могу.

На прослушивание пришло примерно 100 человек. Процентов 10 мужчин, остальные женщины за 50. Моих ровесниц по-моему не было. Зато была пара совсем молодых девочек лет 20. В общем, довольно предсказуемый разброс. Все нормальные женщины моего возраста слишком заняты работой и детьми, и только мне на месте не сидится.

Нас запустили в зал, который я, к счастью, хорошо знаю, потому что мы там с хором много раз пели. Посреди темной сцены стояло пианино, возле которого стоял Гербен и ждал. Он рассказал о том, как будет проходить прослушивание, а потом и репетиции, чего вообще он ждет от хора и чего следует ждать нам. Затем была распевка. Затем мы тут же начали с листа репетировать две песни, которые нам прислали заранее. Singing in the Rain в какой-то ужасно позитивной аранжировке и совершенно офигительную версию Hanging Tree (из фильма «Голодные игры»). Петь с листа было довольно тяжело, даже когда дома сто раз просмотрел видео, ведь тут-то надо петь партию своего голоса, а не основную мелодию. Но зато и очень показательно, сразу слышно, как звучит такой совершенно неспевшийся еще хор (неплохо, надо сказать).

Для основного же этапа прослушивания нас всех разделили на группы по голосам (мужчины: басы и теноры, женщины: альты и сопрано) и вызывали группами по очереди. Мне с другими альтами пришлось где-то минут сорок ждать, изнывая от волнения. На удивление при этом умудрилась познакомиться с несколькими людьми, хотя обычно в такой толпе незнакомцев предпочитаю забиться в угол и наблюдать со стороны. Тем более в толпе, в которой много людей, которые друг друга знают, ведь добрая половина этого всего народу участвовала во всех предыдущих постановках.

Когда нас вызывали в зал, я села на первый ряд рядом как раз с теми парой человек, с кем успела поболтать. Это было правильно, потому что мы друг друга подбадривали.

Первые несколько человек были очень разные. Самой первой была женщина, которую я знаю, она дирижер пары небольших хоров в соседней деревне, т.е. человек с музыкальным образованием. Голос у нее слабый, но пела она чисто. Но главное, что Гербен ее конечно же знает, а тех, кого он знает, как оказалось, он прослушивает иначе, чем остальных. А именно – просит спеть что-то свое. Я когда это услышала, то подумала, что готова сейчас сожрать свой шарф, если он не попросит меня спеть на русском. После нее были две совсем никакие дамы, одна из которых еще и фальшивила. Их он просил просто спеть гамму или пару интервалов или повторить за ним кусочек из «Singing in the rain». На их фоне стало поспокойнее.

Я была примерно пятой по счету.

Вышла на сцену. Стою лицом к залу и Гербену, который сидит за пианино к залу спиной и смотрит прямо на меня. «Привет». «Привет». Смотреть на него боюсь.

Ноги не то что из ваты, а из желе и противно дрожат. Кашляю. Несмотря на сожранные перед прослушиванием таблетки, конфетки от кашля и мед. Стою и думаю: «Блин, ну ведь он же мой голос знает, он же меня слышал в хоре много раз, он же поймет, что я простуженная и звучу не так, как должна, правда же, да?»

И что он говорит мне в этот момент?

«А ты можешь спеть что-нибудь, ну что-нибудь эдакое из России?»

И полная пустота в голове. Я же по-русски последние годы вообще очень мало пою. Несколько колыбельных. Несколько любимых песен, которым меня в детстве научила бабушка. Иногда подпеваю Земфире, когда приступами хочется ее слушать. А больше совсем ничего.

Ну откуда же, откуда тогда в моей голове взялось «В городе моем улицы пусты…»?!?  Начала петь. Промазала мимо пары нот. И в завершение всего на втором куплете тут же забыла вообще все слова. Замолчала. И смотрю вниз, боюсь даже взгляд отвести от кончиков своих ботинок и посмотреть на Гербена. Пробубнила себе под нос: «Я могу что-то еще попробовать…» и посмотрела на него осторожно. Он совершенно спокойно ответил: «Да, пожалуйста». Как будто я героиня фильма «Танец-вспышка» или какая-то несчастная Джерри Холлиуэл.

И тут…

Мне кажется, любой русский человек пел эту песню сотни раз. Мне кажется, что если во время большого застолья и пары вкусных рюмочек ее затянуть, то постепенно начнут подпевать абсолютно все. Она незаметное разрастется в многоголосье и импровизацию и утянет за собой.

Я спела «Ой то не вечер, то не вечер».

Остатков моего голоса хватило только на один куплет. Но зато так как надо. И даже случайное, совсем на выдохе декрещендо на последних словах оказалось ровно таким, как надо.

И нет бы этому жестокому человеку меня пожалеть и отпустить со сцены. Нет. Сначала он попросил меня спеть один куплет «Singing in the rain». А у меня вчера, надо сказать, голос более менее прилично звучал на низах и внезапно на очень высоких верхах. Но в самом комфортном для меня  обычном моем диапазоне голос пропадал и сипел. И само собой разумеется, что эта проклятая песня была именно в том диапазоне. Это было просто ужасно. Просто ножом по сердцу. Я так сердилась на себя и так было стыдно, что прям вся сжалась и по-моему даже глаза закрыла. Это была такая жуткая комбинация страха сцены, волнения и простуды, что хуже просто быть не могло.

Но и на этом Гербен не остановился. Он попросил меня спеть несколько гамм, повышая  каждый раз тон. Голос стал совсем пропадать. «Я не могу» - мотала я головой, уже готовая заплакать.

И тут он сделал крутую вещь, за которую я ему очень благодарна.

Он попросил свою помощницу (солистку, которая в позапрошлом году великолепно спела Skyfall) подойти ко мне и встать со мной спиной к спине. «А теперь дави на нее изо всех сил спиной и пой» - сказал он мне.

Я запела. И вдруг оказалось, что голос идет как-то совсем иначе и даже больное горло ему не мешает. «Дави спиной!» - повторял сквозь аккомпанемент Гербен и повышал тон. И я повышала вслед за ним и попадала в каждую ноту. Это было так круто, что я аж разулыбалась и, по-моему впервые, посмотрела в зал, откуда на меня с ободрением смотрели совершенно незнакомые люди, а пара новых знакомых кивали и улыбались.

«Спасибо» - все также нейтрально сказал Гербен и отпустил меня со сцены. Я досидела до конца прослушивания всей группы. Потом закулисами ко мне подошла Аннелис из моего хора и сказала, что я была молодец. А потом еще две совершенно незнакомые женщины, которые поют в этом проекте не первый год, и тоже сказали, что все было здорово и что грустная русская песня была очень красивая.

Я уехала домой. А остальное известно из предыдущего поста - не спала, волновалась.

Сегодня я весь день только и делала, что обновляла почту в ожидании результатов прослушивания. А их все не было и не было. Я съездила на ланч с коллегами. Поиграла с ребенком. Посканировала какие-то документы. Посортировала фотоархив хора. В какой-то момент мое непроходящее головокружение стало таким ужасным, что я решила все-таки лечь полежать. Забралась в постель. Нашла видео Пелагеи с открытия олимпийских игр, где она поет как раз «Ой, то не вечер, то не вечер», включила. И тут раздался дзиньк почты.

«Дорогой певец/ певица, поздравляем! Вы прошли в хор нашего проекта».

Как же я визжала! Скакала по квартире, вопила «урааа», а Тин с Пухлей смотрели на меня и смеялись.

В общем, я прошла. С апреля по август каждое второе воскресенье у меня будут репетиции с 10 до 17 часов. Летом несколько раз будут заняты репетициями и субботы, и воскресенья. Но мне совсем не жалко выходных, потому что я буду делать что-то настолько крутое!

Так вот пост в ФБ на голландском про то же самое получился совсем другим. Тин читал и смеялся. Особенно над пассажем о том, в какой ужас я прихожу от Гербена и что у меня на этот счет есть теория, о которой я расскажу в другой раз.

А полчаса назад в комментарии пришел сам Гербен и написал: «Я рад, что ты участвуешь. И, между прочим, ты слишком скромничаешь насчет того, на что ты способна. Кстати, когда там твой следующий пост?;-)»
Учитывая, что в следующую пятницу Гербен начинает замещать ушедшую в декрет Матильду в качестве дирижера моего хора, от объяснения насчет страха и моей теории мне не отвертеться, ха. 
sad

(no subject)

В сентябре мы с хором начали репетировать с нашим новым дирижером, Матильдой. Прошло почти три месяца, ее испытательный срок подходит к концу, так что можно смело сказать.

У нас офигенный дирижер!

Пару недель назад я собрала после репетиции весь хор, чтобы обсудить, что мы про нее думаем. Я прекрасно помню, как весной мы несколько раз устраивали такие обсуждения, пытаясь наладить отношения с первой нашей кандидаткой в дирижеры. Помню, какое тяжелое, гнетущее настроение царило тогда в хоре. Как все пытались вытянуть из себя хоть что-то хорошее про нее и как натужно и фальшиво это было. Да вот прям сейчас перечитала посты по тэгу и снова нахлынуло то чувство тоски и разочарования.

В этот раз же не было ничего подобного. Собирая хор, я уже заранее знала, что обсуждение будет только формальностью, что ни один из 24 человек не сможет придумать ни одного замечания Матильде, даже если очень постарается. Единогласно проголосовали за то, чтобы она оставалась насовсем. А она в свою очередь обрадовалась, когда я позвонила рассказать об этом, потому что абсолютно довольна нами и хочет с нами работать и дальше. Полное совпадение интересов.

На репетиции все снова ходят, как на праздник. Каждую пятницу просто лечу туда и не хочу, чтобы время бежало так быстро. И всю неделю потом хожу и напеваю. Счастье!

Матильда очень крута.

Она офигенно играет на пианино. У меня в самом начале были сомнения, что ей при этом может не хватить опыта быть дирижером. Но сомнения не оправдались.

Она строгая и точная. Она не боится сказать "вы лажаете". Она не забивает на неточности, но и не требует невозможного. Вместо этого, когда у нас не получается какой-то особенно сложный ритмически или мелодически момент, она разбивает его на микро-отрывки, доводит их до автоматизма, а потом склеивает в один.
Например, когда мы увидели текст в принесенном ею новом номере, все подумали, что ни за что мы это не выучим и на быстрой скорости не споем.
Wa pa t kong co chiki bara t ko kong chiki, wa pa t kong co chiki bara t ko kong chiki... и так на протяжении нескольких страниц и дальше намного сложнее. Однако уже через пару репетиций выучили, чему сами были удивлены.

У нее отличное чувство юмора. Она много шутит на репетициях, но соблюдает отличный баланс между шутками и серьезностью.

Она учит нас новому. Мы попробовали много дыхательных упражнений и распевок. Она не боится рассказывать немного о сольфеджио, отрабатывая рассказанное сразу же на практике и показывая, как знание нотных интервалов помогает нам лучше слышать друг друга.

Она не боится критики и очень внимательна ко всем комментариям в свой адрес. Причем не боится возражать и обосновывать свои возражения, если не согласна. А если согласна, то принимает во внимание и совсем не обижается.

Она вообще отлично и уверенно держится. Можно было б ожидать, что 27-летняя молодая женщина легко может уступать группе женщин, большинство из которых годятся ей в матери. Но она не уступает. Она совершенно спокойно может сказать "нет, я дирижер, я тут главная и поэтому мы будем петь эту песню именно в таком ритме/ выберем в этой песне американское произношение, а не английское/ отменим движения во время пения в этом номере, потому что вы отвлекаетесь" и т.п. Наш старый дирижер, Том, часто поддавался уговорам хора или просто не хотел спорить и забивал на какие-то вопросы. А Матильда гнет свою линию. Она четко знает, какого результата хочет добиться от хора и какие методы для этого использовать.

Ну и главное - у нее есть с хором та самая химия, которой так не хватало с дирижером, которую мы пробовали в январе-феврале. И это очень круто, когда эта химия есть. От этого все счастливее. Она болтает со всеми каждый раз. Она делится своими новостями и рассказывает о себе, и при этом сама старается узнать каждую хористку получше. С ней комфортно и кайфово.

В конце октября у нас уже было первое выступление с Матильдой на публике. Все воскресенье мы пели на улицах нашего городка. Уличные выступления всегда очень сложные - мы все время перемещаемся с места на место и поем много раз одни и те же песни, плюс акустика на улице совсем другая, в итоге связки очень устают. Но это была отличная тренировка. Мы впервые пропели ту самую новую песню, "Чили кон карне" столько раз и совсем без ошибок. Было очень круто! К тому же в этот раз с нами на улице согласился выступать и Гербен, наш пианист, который раньше всегда отказывался. По нему очень хорошо видно, что Матильда для него - профессиональный вызов, равная ему в мастерстве, что с ней ему интересно работать вместе и она дает ему пространство для роста и музыкальных экспериментов.

А в это воскресенье у нас еще одно выступление, теперь уже посерьезнее и совершенно особенное. О нем я еще напишу отдельно.

В общем, сплошное счастье!

Оригинал песни про "чили кон карне" с ужасно сложными "словами" выгядит вот так:
sad

(no subject)

Что-то я и правда давно не писала про хор. Оправданием мне служит только то, что в хоре уже месяц летние каникулы.

Итак, в мае у нас было прослушивание новых дирижеров и мы все единогласно и мгновенно выбрали Матильду, молодую джазовую пианистку. Я позвонила ей тогда на следующий же день после прослушивания и она тут же согласилась на все условия. Мы ей безумно понравились. Она даже призналась, что сначала боялась ехать и думала, что хор из женщин 50+ лет из маленького городка не в состоянии петь джаз. Но наш уровень оказался выше, чем она смела мечтать, а сами мы совсем не похожи на хор дам в возрасте, а вообще-то очень душевные и классные.

Еще пару недель мы с ней утрясали формальности и доводили до ума договор. Наконец, мы договорились встретиться еще один раз лично в середине июня, чтобы проговорить и подтвердить все финансовые договоренности и подписать контракт. Весь этот месяц после ее прослушивания мы продолжали репетировать с Гербеном, но теперь это были очень позитивные и расслабленные репетиции. Надо мной больше не висела дамокловым мечом угроза оставить хор без дирижера. От Матильды были в полном восторге абсолютно все, включая Гербена. Даже казначейша, которая была сильно против увольнения предыдущего дирижера и которая таки ушла из хора, признала напоследок, что Матильда нам и правда очень подходит. Гербен причем, как мне потом рассказали, не раз обсуждал с несколькими людьми, с кем он приятельствует и кто поет в других его проектах, что с нашей стороны было очень смелым и серьезным решением уволить предыдущего дирижера, что не всякий хор на это решится и что он нами гордится. А с Матильдой у него полный контакт, а это важно, ведь тогда и он останется с нами и никуда не уйдет. Для него это тоже новый вызов, тоже азарт – молодая, талантливая, у которой можно учиться и при этом и самому «наставлять» на правах более опытного товарища. Это явно может вырасти во что-то творчески интересное.

После одной из репетиций Матильда приехала проверять контракт. Мы очень чинно всем правлением с ней все обсудили, а потом я предложила пойти с нами в кафе, где мы всегда собираемся после репетиции, если у нее будет время. Сначала она отказалась, занята. Но потом передумала и поехала с нами. У нее в тот день вообще была какая-то годовщина с бой-френдом, они собирались вечером на романтический ужин. Но она все равно посчитала нужным пойти со своим новым хором в кафе.

Боже, как это было круто! Я приехала в тот вечер домой совершенно очарованная ею.

Ей 27. Она с отличием закончила консерваторию по специальности «джазовый пианист». А потом еще закончила Амстердамский Университет по специальности «Нидерландский язык и литература». Она живет вместе со своим бойфрендом-бельгийцем, с которым они говорят дома на нескольких языках сразу. А еще она несколько лет жила в разных странах. Чувствуете, куда все это идет, да?

Мы с ней в тот день сидели рядом и болтали вообще без умолку. Про языки. Про разные менталитеты. Про многоязычие моего ребенка и про ее планы на многоязычие на будущее для своих потенциальных детей. Про литературу. Про музыку.

Но хотя мне казалось, что со мной она говорила больше всех, на самом деле она успела в тот день поговорить по чуть-чуть со всеми. Она задавала вопросы, шутила, пыталась запомнить имена. Было ощущение, что мы ее знаем уже сто лет. Я, конечно, осознаю, что будет очень тяжело после таких эмоций, если вдруг репетиционный процесс на заладится и мы разочаруемся. Но интуиция говорит, что в этот раз все будет в порядке. Насколько в прошлый раз интуиция вопила, что первая дирижерша нам совсем не подходила, настолько в этот раз кажется, что все будет хорошо.

С того раза мы Матильду больше пока не видели. Я с ней иногда переписываюсь. На ее день рождения мы записали ее музыкальное видео-поздравление прямо из кафе. Она прислала в ответ гору смайликов и спасибо.

В хоре каникулы. Первая репетиция будет 2 сентября.

Но хотя репетиций и нет, каждую пятницу хор собирается в своем привычном кафе. Иногда бывает всего 3-4 человека, иногда, как вчера, человек 12. Я всегда прихожу вместе с Пухлей. Мы сидим под зонтиками на главной площади нашего городка. Пухля обычно ест мороженое, сидя прямо на булыжной мостовой, а потом играет или рисует, а весь хор подкармливает его кусочками с сырных тарелок и печеньками.

Каждую пятницу мы там. Делимся новостями, рассказываем об отпусках. Одна стала бабушкой. Другая, у которой в прошлом году был рак, ходила на прошлой неделе на плановую проверку и мы все сидели в кафе и ждали, когда она вернется, а она вернулась и завопила «все в порядке» и мы все закричали «урааа» и стали ее обнимать. Еще у одной уже много месяцев рак и прогнозы очень плохие. Мы все понимаем, что скорее всего скоро будем с ней прощаться. Это очень грустно и тяжело. Но пока что она иногда тоже приходит по пятницам в кафе и просит не говорить о плохом, а только рассказывать ей о жизни, путешествиях и детях. И мы рассказываем.

Хор продолжается. Жизнь продолжается.