Даша Касик (babybitch_) wrote,
Даша Касик
babybitch_

Categories:
Вот-вот должна была начаться гроза. Небо уже потемнело и свесилось серой громадиной прямо над нами. Не пойми откуда взявшийся ветер со всей силы давил на стекло защитного экрана, за которым прятался на руле моего велосипеда мой сын. Идти по тротуару и вести велосипед рядом становилось все тяжелее. А шедшая рядом со мной Лонни едва справлялась с нагруженной сумками и свертками легкой коляской, в которой сидел ее 9-месячный сын и которая то и дело норовила опрокинуться, стоило ее лишь на секунду оставить наедине с этим сильным внезапным ветром. Мы шли мимо старой текстильной фабрики с обветшавшей трубой из темного рыжего кирпича и надеялись успеть домой до того, как с неба хлынет теплый обильный дождь.
- Ты слышала, что тетушка Анни совсем плоха? – спросила Лонни.

Я кивнула. Конечно, я слышала. Так слышат очередные семейные сплетни. Особенно когда речь о большой семье, частью которой ты сама стала не так давно. Все эти семейные сплетни о том, кто болеет, кто женился, кто родил второго ребенка, кто нашел новую работу. Ты слушаешь  все эти новости и немного пропускаешь мимо ушей, потому что не всегда помнишь, как выглядят все эти люди, потому что все они еще слишком чужие для тебя. Да и как тут упомнить новости про чужих стариков, когда своих новостей хватает каждый день.

Тетушка Анни была маленькой кудрявой старушкой. Она была такой маленькой, что порой ее можно было и не заметить. Тихая, худенькая бабулечка с копной седых кудряшек. Я ее запомнила после того, как однажды увидела ее после дождя, с покрытой пластиковой непромокаемой косынкой головой. Она была такая крошечная, трогательная. И такая же улыбчивая, как и ее младший брат. Тетушка Анни – это двоюродная бабушка Тина. Это 98-летняя сестра того самого прадедушки, к которому мы ходим в гости каждую неделю.

- Ей стало совсем плохо в последние недели – продолжала рассказывать Лонни. – Она больше и есть-то не может. Только пьет и супы-пюре через трубочку ест. Врач сказал, что у нее возможно рак кишечника и предложила обследование. А она только посмеялась и попросила, чтоб ее отставили в покое. Я была у нее на прошлой неделе. Может быть, мы как-нибудь сходим вместе? Ты со своим малышом, я со своим. Хорошо, наверное, когда у тебя счастливая старость и тебя радуют не только внуки, но и правнуки. Она ведь всех помнит, всех узнает, знает все дни рождения и все имена!

- Хорошо, да… - мне было как-то не по себе – Но и страшно грустно, когда голова твоя все еще светлая, а тело не слушается и ничего больше не может.
Лонни помолчала и кивнула. Через десять минут мы уже сидели у нее дома, пили чай и говорили о чем-то другом.

А через два дня я возвращалась откуда-то на велосипеде и увидела на детской площадке свою свекровь с внучками. Мы перекинулись парой слов, и я поехала домой. Дома я достала из сумки свой телефон и увидела, что в семейной вотсапп-группе сестра моей свекрови написала «Сестра, где ты? Отец не может тебе дозвониться. Тетушка Анни умерла сегодня утром».

Я посмотрела в окно. Моя свекровь, которой не может дозвониться отец, сидела на скамейке под деревом и смотрела на внучек. Я подумала, что она будет сидеть с девочками еще несколько часов, а ее мобильный телефон наверняка лежит дома на столе, да и вотсаппа в нем все равно нет.

Я вышла на улицу, подошла к ней сидящей, наклонилась и тихо прочитала ей сообщение от сестры.
«Ну, слава Богу!» - сказала она.
Я опешила. Я, наверное, меньше всего ожидала услышать слова «слава богу». Но мое удивление тут же сменилось пониманием и спокойствием. Слава Богу, потому что тетушка Анни прожила счастливую жизнь, и потому что сил продолжать ее дальше у нее уже не было. Слава Богу, потому что она сама давно хотела тихо и спокойно уйти, а не пить супы через трубочку. Слава Богу, потому что уже было пора.

Через пару дней пришла открытка.
В Голландии всегда приходят специальные открытки-извещения, когда кто-то умирает. Основная цель такого извещения – сообщить, где и когда можно проститься с умершим.

«Мы пойдем?» - спросила я Тина. Он удивленно посмотрел на меня и сказал «Я, по крайней мере, точно». Сразу стало ясно, что мой вопрос вообще не уместен.

А я спросила, потому что правда не знала, что принято делать. Я упомянула про это соседке, немолодой и бесконечно доброй Вилли. Она улыбнулась и сказала: «Знаешь, у нас есть родственники, которые никогда не ходят на похороны близких. Но всегда приходят на свадьбы и юбилеи, где можно вкусно угоститься». Она еще помолчала и добавила «В счастье и в скорби, так у нас говорят. Мы с мужем всегда ходим на похороны, когда умирает кто-то из своих. В скорби тоже нужно быть рядом».

Конечно же, мы пошли. Оставили Пухлю с этой самой соседкой Вилли и поехали рано утром в четверг в соседний городок, где находится единственный в округе крематорий.

Вы будете смеяться, но я никогда не была в России на похоронах. Да-да, я счастливый человек, которому еще не приходилось хоронить. Когда умер мой дедушка, я была слишком маленькой, а из Питера в Иркутск было слишком дорого лететь, так что мама оставила нас с братом и полетела одна. А больше никто и не умирал. Я даже попыталась пошутить по дороге в крематорий, что по странному стечению обстоятельств я не делала на Родине двух самых значительных и сакральных вещей – не рожала детей и никого не хоронила.

Три года назад умерла Эмма, и я приехала на ее похороны в Голландию. Это были единственные похороны, на которых я когда-либо была. И я их практически не помню. Стерло из головы. Помню все, что было до них и после в тот приезд. Даже помню, как Инна одолжила мне тонкие колготки в то утро. А самих похорон не помню. Разве только, как я стояла на маленьком постаменте и читала на двух языках свою маленькую прощальную речь, и как было сложно сдерживать слезы. А все остальное в тумане.
А теперь нужно было ехать на похороны в первый раз с тех пор, как я тут живу.

Мы приехали в крематорий рано утром. В небольшом холле с диванчиками уже начали собираться родные и близкие. Все входившие подходили сначала к столику с большой тетрадью в кожаном переплете, в которой нужно было что-то написать. Я почему-то страшно заволновалась и отправила к тетради Тина. Затем мы сели на диванчик в углу в окружении все наших родственников.

Через пару минут я увидела в дверях Лонни, с которой мы совсем недавно обсуждали, что пойдем к тетушке Анни. Лонни – это троюродная сестра Тина, замужем за тунисцем и живет в Париже. Лонни – единственная голландка, с которой я действительно подружилась. Она приехала с родителями и братом  и со своим 9-месячным малышом, которого оказалось совсем не с кем оставить. Он сидел в коляске и все время стягивал с себя носки и жевал их. Само его присутствие в этом здании и в этой комнате казалось таким нелепым, таким странным. Не неуместным, нет, просто немножко противоестественным. Не потому, что детям не место на похоронах. А просто потому, что сложно представить, как могут встретиться на одной территории смерть и жизнь в своем самом чистом и сильном проявлении.

Спустя полчаса в холл вышел распорядитель в черном фраке и тихо попросил всех проследовать в зал для прощаний. Я ожидала по опыту предыдущих голландских похорон, что сейчас мы все пройдем в большое светлое помещение, похожее на минималистичную церковь, где на постаменте будет стоять фото усопшей и маленькая урна с прахом.

Мы прошли в маленькую узкую комнатку. Слева от меня стоял низкий столик с букетами цветов. Под букетами стояла непонятная деревянная коробочка с шестью круглыми деревянными шариками. Я еще успела подумать, зачем это тут такие странные гладкие шарики, похожие на игрушку. А затем я подняла глаза и увидела тетушку Анни.

Мертвая тетушка Анни была еще более крошечной, чем при жизни. Высохшая, истончившаяся и посеревшая она лежала в небольшом деревянном гробу. Копна седых кудрей все так же обрамляла ее лицо, но вот лицо было уже почти неузнаваемым.
Я замерла.

Это снова может показаться смешным, но я никогда не видела мертвого человека. И зрелище это меня потрясло.

Помните, как, бывает, в книгах писатели рассказывают об опыте из раннего детства, когда они побывали на похоронах и как это изменило их жизнь и восприятие мира вокруг. Почему-то смутно помню описание из какой-то книги, где мальчику пришлось присутствовать на похоронах в пугающей, сумрачной, пахнущей ладаном церкви, и как ему пришлось целовать в лоб мертвую старуху, и как это было страшно.

Со мной, разумеется, не произошло ничего такого. Целовать в лоб маленькую высохшую старушку не было необходимости. Мы с Тином всего лишь постояли возле гроба, держа друг друга крепко за руки, мысленно простились с тетушкой Анни и прошли в уже обещанный большой зал, похожий на минималистичную церковь.
Но я не могла выгнать из головы простую-простую мысль, банальную и глупую в своей простоте.

Как же это так, что вот она была живая и говорила и смеялась, а теперь лежит в гробу, и в ней пусто и тихо и она никогда больше не шевельнется и не улыбнется? Как же это так, а?

Я никогда не видела мертвых, вот оно что. Только чужих, безликих, посторонних мертвых где-нибудь на экране, в криминальной хронике или новостях. Но я никогда не видела мертвыми тех, кого до этого знала бы лично, знала бы живыми. И это разница между живым и мертвыми поразила меня. И поражает до сих пор, даже когда я спустя неделю пишу этот текст.

Когда все близкие простились с тетушкой Анни в маленькой комнате с гробом и вошли в большой зал и расселись на местах, распорядители объявили, что сейчас начнется церемония прощания.

Я сидела между Тином и его двоюродной сестрой. Эта обычно тихая и незаметная девушка двадцати с небольшим лет плакала беззвучно огромными пугающими слезами, вздрагивая от внутренних рыданий и вытирая слезы покрасневшими кулаками. Я обняла ее и почувствовала, что она зарыдала еще сильнее. Мне пришлось дать ей носовой платок и до конца церемонии периодически поглаживать по руке и утешать. Я не знаю, почему она плакала. Если честно, не думаю, что у них с тетушкой Анни была какая-то особая близкая связь. Безусловно, то была чудесная добрая старушка, любившая всех внуков и правнуков, даже троюродных. Но почему-то мне кажется, что кузина Тина плакала не столько по милой тетушке Анни, сколько от внезапно накрывшего ее осознания человеческой смертности, осознания, что однажды мы точно так же всей семье придем хоронить и ее родных, уже более близких, быть может самых близких. Точно так же, как и я поразилась столкновению со смертью, так и эта тихая девочка плакала от того, что встретила смерть лицом к лицу.

Плакали почти все. Плакали родители Тина. Плакал сам Тин. Плакал его прадедушка. Даже я сама заплакала в какой-то момент. Правда не от скорби по тетушке Анни, а потому, что вокруг меня было больно и тяжело людям, которых я люблю. Даже сестра Тина, самая невозмутимая, непрошибаемая, совершенно железная женщина плакала тихо и почти незаметно. У меня при виде ее слез просто сердце разорвалось. Я плакала вместе с ними, не потому что я могла вместе с ними скорбеть, а потому что я люблю их всех, и мне было больно за них.

Церемония прощания была очень красивой. Дочь, внук и правнуки тетушки Анни осторожно вкатили гроб в зал. Взрослые подкатили его к постаменту, а дети принесли букеты с лентами и портрет улыбающейся тетушки Анни. Трое ее правнуков поставили на гроб три маленьких красивых свечи и зажгли их в память о ней. А я смотрела на крышку гроба и думала почему-то о том, что крышка была привинчена теми самыми деревянными гладкими шариками-набалдашниками, которые до этого стояли в маленькой комнатке под цветами. Из похожих на незатейливую игрушку они вдруг превратились во что-то грустное.

Почти никто из родных не нашел в себе сил сказать прощальные слова. Только один человек вышел на постамент.

Это был ее десятилетний правнук Рубен.

Он прочитал стихи о прабабушке, которые написал сам. На последних строчках он уже почти не мог говорить, его душили слезы и он повторял слова «Я не понимаю, почему ты ушла, я не понимаю почему…»
Это было так печально и так красиво.

А затем на постамент с микрофоном поднялась дама в темном платье и от имени семьи прочитала рассказ о тетушке Анни. Она рассказала о ее юности, о ее муже, о ее работе на фабрике, о том, как она любила ухаживать за садом и проводила в нем целые дни, о ее друзьях, о ее работе добровольцем, о том, какой она была с дочерью, а затем с внуком и правнуками. Женщина-распорядитель прочитала целую историю жизни, красиво и с выражением, без надрыва и с огромным уважением к незнакомой ей умершей старушке. Было так странно сидеть там и слушать историю скромной и замечательной жизни, слушать о той старушке, которую я почти не знала, и бессмысленно жалеть, что так и не успела узнать. В гулкой тишине было слышно только голос читающей женщины, тихие всхлипывания и иногда безмятежный детский голос маленького сына Лонни, которой, впрочем, скоро пришлось выйти из зала вместе с ним, потому что она посчитала его голос и гуканья неуместными во время прощания.

Когда прощанье окончилось, мы все тихо вышли из зала, оставив возле гроба только самых близких.

Нас проводили в зал со столиками, где всех ждал кофе и чай и печенье. Еще полчаса примерно мы тихо переговаривались, обсуждали, какой красивой получилась церемония, и обменивались взглядами, которые говорили порой больше, чем могли бы сказать слова. У меня было ощущение, будто бы теперь мы пережили все вместе что-то большое и важное, что-то такое, что делает нас всех немножко ближе и понятнее друг другу.

В тот день мы с Тином много говорили о смерти и жизни, о любви, о семье.

Скоро у меня снова будет повод говорить об этом, потому что приближается день, когда умерла Эмма. Три года назад. И, как многие может быть помнят, это же и день нашей встречи с Тином, день, изменивший мою жизнь. Но об этом в другой раз.
Tags: death, dutch tales, family, love, sad+sad
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments