Светлана А. (_zanoza_) wrote,
Светлана А.
_zanoza_

Categories:

Садюшка ( жутко, непростительно длинно)

Мне давно хотелось это рассказать.Это правда. До слова и до фамилий главных героев.Правда, правда с моей стороны. Мне до сих пор бывает страшно за детей, как они зависимы от ничего не понимающих нас.
Вобщем, садюшка.

Длинное тоскливое здание серого кирпича за ржавыми воротами, с затейливо перевитой арматурой, похожей одновременно на кладбищенскую оградку и тюремную решетку назвать веселым словом « Солнышко» можно было только в насмешку. Солнечного в нем было примерно столько же, сколько разноцветного, веселого, ласкового или, например, пушистого. Этот кирпич из кирпичей был детский садик, в котором я ежедневно терпеливо несла свою трудовую повинность, даже не предполагая, что бывает быть иная, не организованная жизнь.

Щербатые входные двери клацают зубами, отгрызая дорогу к воле. Длинный зеленый коридор с шершавыми стенами, обкусанные чьими-то чудовищными зубами коричневые ступени, холодные перила, вход в группу….
Мертвенный дневной свет, кургузые фанерные шкафчики, плотно прижатые друг к другу зябко поднятыми плечами, длинная белесая лавка.
Я, как безвольная кукла в хлопотливых маминых руках, проверка кармашков, одергивание платишка, шаг в сторону группы, торопливый поцелуй и цокот каблучков по зеленому коридору.

Отчего, спустя столько лет все это так ясно и больно живет во мне?
Холод синюшного света, озноб хлорной стерильности, стылость клеенчатой горки , которая приклеивается к голым ногам и больно свозит назад кожу, неуютность узкого колючего взгляда воспитательницы Зои Ивановны.
Холод незаметно проникает внутрь, растворяет себя в тебе, и ты, заиндевев и переставая дрожать, удивленно смотришь на свои руки. Кажется, что они должны стать ледянисто – прозрачными с тонкими сосулечными пальцами.
Голоса вокруг кажется хрустальными, звон посуды к завтраку –начало бесконечного дня.

Замороженная изнутри, я перерождалась. Настоящая Светка вприпрыжку убегала за цокотом маминых каблучков, а та прозрачная девочка, которая оставалась, была мне совсем чужой.
Целый день я жила чужой девочкой.
Слово « не хочу» мы оставили дома, здесь у нас есть слово « надо!»

В садике очень много надо.
Надо хорошо кушать.
Чтобы стать большой и умной и чтобы не сердить Зою Ивановну.
Я послушно складываю мерзлую кашу холодный суп или котлету в широко открытый рот, и под пристальным взглядом Зои Ивановны тщательно пережевываю. Я стараюсь быть послушной. Но своевольный, неподвластный мне желудок отчего-то превращается в пружинистый кулак и ловким ударом посылает все назад - и суп и кашу и котлету. Я сжимаю поплотнее зубы, и даже придерживаю рот руками. Хорошо, что на платье есть кармашки.
Содержимое тарелки переходит изо рта в твердый кулачок, потом в кармашек, а потом тайком скрывается в унитазовом водовороте.

В садике нужно учиться. Сдвинутые в полукруг стулья и хлесткие, как розги вопросы.
Всего два слова - « предЫдущее» и «последующее», но как же пугающе непонятно и страшно они звучат. Отличить одно от другого было просто невозможно.
Тогда я превращаюсь в стул. Не верите? А ведь тогда я умела это делать.
Просто нужно было стать совсем-совсем деревянной. Сначала деревенели плотно поставленные, согнутые под прямым углом ноги в белых гольфах, потом отвердевала и превращалась в спинку стула спина, шея, и останавливались глаза. Происхождение неизвестно откуда взявшегося пустого стула совсем не удивляло Зою Ивановну, а задеревеневшему тельцу было совершенно безразлично чему прдЫдущее или последующее цифра 5.
Иногда волшебство не удавалось, живость глаз, затекшие руки или ноги давали о себе знать, и шевеление пустого стула вызывало в Зое Ивановне интерес. Тогда ошарашенная, вырванная из волшебства, я отчаянно ловила ртом воздух и, глядя в немигающие глаза Зои Ивановны шептала какие-то числа.


Дворовая заводила, ловкая, как паучок и прыгучая, как кузнечик, за арматурными воротами я становилась слабой и неуклюже хрупкой.
Нужно было становиться «третьим лишним» , весело бежать по кругу, но в глазах рябило от карусели лиц, задохнувшееся сердце стучало в самом горле, а от разрывных цепей саднило руки.

Тихий час – пыточный отдых строго на правом боку со сложенными лодочкой ладошками под щекой. И под теплым одеялом не было тепла.

Наверное, я когда – нибудь тихонько растаяла бы по дороге домой, превратившись в грязноватую лужицу, или разбилась на миллионы сверкающих брызг, как стеклянная сосулька, если бы в саду не было рисования.

Небольшие желтоватые листочки с рваной перфорацией по краю отогревали ладошки. В их нетронутой шершавости было солнышко, пели птички, росли диковинные цветы и дышали ручные звери.
Одна я умела слюнить блеклые карандаши так, что они оживали, наполнялись цветом, и при этом не размачивали и не рвали тонюсенькую бумагу. Пока я рисовала, безмолвный мир куполом смыкался вокруг меня, чтоб не помешать. Мои листочки были окошечками в другую жизнь – живые, теплые, яркие.

Потом листочки отбирали, и мы становились полукругом возле стола, чтоб увидеть, как Зоя Ивановна их сортирует и укладывает в аккуратную стопку. Сначала неудачные, потом получше, а сверху, как обложка, как лицо, самый красивый рисунок. Конечно же – мой!
Краткий миг законного торжества, полные забытого выдоха легкие, щеки, зажегшиеся от десятка взглядов.
Острие парусной иглы с синей ниткой, прокалывающее стопку и самая интересная на свете книга, книга моего триумфа готова.
Теперь ее увидят все родители. И мама.


Тот день не отличался от других, но именно его я слишком отчетливо помню. Он до сих пор приходит в мои взрослые сны.

Сначала умирали снежинки. «Уип – уип - уип » – истошно визжали они, раздавленные мамиными сапогами. А под полозьями санок снежинки отчего-то умирали молча. Или просто не слышно? Я наклонялась пониже, а потом еще пониже, чтоб лучше расслышать их тоненький писк, пока не оказалась в сверкающей под фонарями мерзлой бриллиантовой гуще. С собою в сад я понесла полную варежку блестящего снега. В искусственном свете группы даже снег казался теплым.
В тот день я рисовала лето. И птичек в солнце и мамино шифоновое платье. Я рисовала свою собаку, которой у меня не будет, и нарисованная собака преданно смотрела на меня с листа.

А потом опять все встали полукругом, и я немного подвинула плечом пухлую Леночку, чтобы меня все могли лучше видеть.
Зоя Ивановна положила чей-то рисунок вниз, чей-то сверху, потом еще . Потом она взяла мою собаку и маму в летнем платье и закрыла их листочком с бледной длинной машинкой, у которой было слишком много колес, а потом еще какой-то елкой и домиком с пустыми окнами. Внутри меня стало больно и я задышала часто-часто.
Обложкой на стопку лег рисунок Шубиной. Серый, еле видный рисунок человечка из палок. С палочными руками, палочным ртом и палочными волосами. Человек был такой же никому не нужный, нелепый, длинный и тонкий, как сама Шубина.

Боль внутри стала невыносимой, она стала жечь глаза, и я отступила, нарушив стройность полукруга. Детский ряд сомкнулся передо мной.
Потеряв рассудок, ослепнув от боли и разучившись дышать, я со звериной силой, молча вцепилась себе зубами в предплечье. Зубы сомкнулись в горечи крови, и внутри меня перестало быть больно. Опустив голову, я с ужасом посмотрела на укус. Мертвенно белый овал в синюшном ореоле, капли крови собираются в длинную струйку. Я закричала. В мою ледяную оболочку вдруг вернулась та самая Светка, что каждое утро уходила вместе с мамой, оставляя меня совсем одну.
Светка билась, визжала, растаявшая чужая девочка изнутри отекала слезным дождем.

Расталкивая детей, ко мне бежала Зоя Ивановна. Она трясла меня и била по щекам, а я все кричала и кричала.
«Кто?? Кто??? Кто тебя обидел?» - спрашивала Зоя Ивановна, и колючки в ее глазах вблизи были, как искры. Не ответить было невозможно.


« Шуу-би-на»- еле смогла выговорить сквозь истерические всхлипы.

Все повернулись к Шубиной. Она стояла и держала своими длинными руками юбку платья. Мышиный носик, круглые глаза и прозрачные ушки из прилипших к голове тонких волос. От взглядов она смущенно улыбнулась и скомкала юбку в мятый шар. Я увидела, как ее голые костлявые коленки застукали одна об другую, поняла ее недоуменный ужас, и заплакала еще громче.

Зоя Ивановна увидела кровь на моей руке, а потом, задрав рукав, и сам укус. Овал укуса был такой же мертвенно белый, а синюшно красное пятно стало больше.

Около меня захлопотали, стали гладить и утешать, укус перевязали красивым белым бинтом и дали вкусную горошинку - витаминку, как на прививке. Я дышала одним прерывыстым вдохом, и при попытке заговорить опять срывалась в истерику.

Шубина тоже ничего не говорила. Наказанная в углу на стуле, она все так же держала на коленках ком своей юбки, моргала маленьким круглыми глазами, кусала губы, как будто силилась что-то вспомнить и морщилась оттого, что вспомнить не могла.

Спать мне разрешили так, как хочу, потому что на правом боку я спать не могла и положить под щеку сложенные ладошкой руки, тоже. Укус болел.
Я не спала. Я смотрела на наказанную в углу Шубину и по взрослому понимала, что из этой пропасти выхода мне уже нет.
Хотелось заснуть и больше никогда не просыпаться, но даже закрывая глаза я видела как стучат друг об другу шубинские узловатые коленки, как увеличивают невыплаканные слезы ее маленькие коричневые глаза и какие тонкие и розовые у нее уши.

Когда пришла мама, я уже не плакала. Я уткнулась в ее пальто и смогла выдыхать застывший в груди воздух .

За Шубиной пришел отец. Такой же длинный и нескладный, как и она, только с большим кадыком на тонкой шее. И волосы у него были такие тонкие и уши так же нелепо их раздвигали. Увидев отца, Шубина привстала со своего стульчика в углу и, наконец, заплакала. Она кричала и дрожала, а папа хлопал ее по спинке и глаза, которыми он смотрел поверх, были такие же недоуменно отчаянные.

Потом был допрос в кабинете заведующей, очная ставка в присутствии родителей и наше с Шубиной молчание.
Я не умела сказать про рисунок с собакой, про ледяную девочку, которая ходила в садик вместо меня, про тонкие уши Шубиной и дробный стук ее коленок. Я не умела сказать, что хочу умереть, чтобы все это, наконец, закончилось потому что если я останусь живой, это всегда будет.
Самая маленькая в группе, я отчего-то все видела сверху. Заведующую за блестящим лакированным столом, маму с зажатым в ладонях лицом, часто смаргивающего Шубинского папу с похожей на кузнечика Шубиной на его коленях, и даже себя с губами, спрятанными внутрь зубов. Я всех видела сверху.

Потом меня увезли к бабушке в деревню, и в сад в тот год я больше не ходила.

Теперь мне много лет, у меня двое своих тощих, похожих на кузнечиков девочек с неловкими узловатыми коленками. И до сих пор я прошу прощения у той, больше никогда не виденной Шубиной.

да, только не судите строго, мне было меньше 5 лет.
Tags: можно, прошлое, рассказы, я
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 45 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →