Tags: записки Беляевой

Леонард Уинкотт

Когда я училась на втором курсе, к нам пришел новый преподаватель, Леонард Уинкотт. Он вел уроки разговора. Первое, что он сделал, войдя в нашу аудиторию, он написал на доске "We must be confident in our ability to speak English". Он очень старался осуществить это. Он оказался интересным писателем, читал нам свои рассказы. И кое-что рассказывал о себе. Он был матросом на английской подводной лодке. Там вспыхнул мятеж (mutiny). Он стал во главе этого мятежа. Каким-то образом ему удалось бежать с подводной лодки и он добрался до Ленинграда. Как он нам рассказал, он нашел себе работу в какой-то "шарашкиной конторе", которая изготовляла мебель. Попутно он решил получить диплом преподавателя английского языка и поступил учиться в наш институт. Одновременно он преподавал нам.

В нашем институте училось несколько иностранцев - англичан, канадцев и австралийцев. Из них помню Эзру Басса, спустя много лет встречала его в Москве. Он работал где-то во внешторге, если не ошибаюсь. Уинкотт организовал в институте клуб английского языка. Эзра Басс был избран президентом этого клуба. По понедельникам у клуба бывал вечер английского языка. Мы выступали с какими-то скетчами, Уинкотт читал нам свои рассказы. Тогда он был в дружбе с Райт-Ковалевой, которая и переводила его рассказы на русский язык. Он разучивал с нами пьесу Пристли "Время и семья Конвей". После войны шел фильм "Память сердца". В этом фильме Уинкотт играет члена английской делегации, которая приезжает в СССР, чтобы встретиться с сельской учительницей, которая прятала у себя английского летчика от немцев во время оккупации. Самолет потерпел аварию, и летчик оказался на оккупированной территории.

Когда я смотрела этот фильм, со мной оказался рядом кто-то имеющий отношение к съемкам фильма. Тогда я не поинтересовалась, кто это был. Но он рассказал мне историю о Уинкотте. Он сказал, что когда Уинкотт появился в Ленинграде, его стали считать американским шпионом. Якобы во время дороги в СССР его завербовали американцы. Но он никак себя не проявлял, и на него не обращали внимания. Но всю войну и блокаду он не покидал Ленинграда. И возникло убеждение, что это неспроста. В конце концов, он оказался в тюрьме по подозрению в шпионаже. От него долго добивались признательных показаний, но он их не давал. Он тольк просил дать ему одну возможность встретиться с начальником. Ничего не добившись, он сообщил, что напишет свои показания и просит встречи с начальством. То, что он написал, передали кому следует, и начальник встретился с ним. Уинкотт рассказал ему, что он написал эту шпионскую историю, чтобы встретиться с ним, и доказал, что он никакой не шпион, а писатель и преподаватель английского. Его выпустили из тюрьмы, и он стал пытаться устроиться на работу. Всюду, куда он обращался, его выслушивали, обещали дать работу и просили перезвонить. Когда он звонил, ему говорили, что в данный момент вакансий нет. После всех этих попыток, он стал работать эпизодически, консультируя постановщиков пьес, имевших отноешние к Англии, и вот снялся в фильме.

третья тетрадка

В 1939 году я приехала из Ташкента в Ленинград. Поступила в Первый Ленинградский педагогический институт иностранных языков на английский факультет. Жила в общежитии в комнате на 1 этаже учебного корпуса, со студентами 4-го выпускного курса. Так получилось, что когда я явилась на собеседование (как было указано в вызове в конце августа), в общежитии на 18й лестнице, где жили первокурсники, мест уже не было. Председатель профкома Фельдман, учитывая, что я как отличница, была принята без экзаменов и приехала из далекого солнечного Узбекистана, поселил меня вместе с выпускницами.

Фонетику преподавала Женя Абрамовская, приехавшая вместе с семьей из Лондона. Ее отец, инженер, приехал работать в Ленинград, если не ошибаюсь, на "Электросилу". Она не имела представления о транскрипции, поэтому, обучая нас, срисовывала транскрипцию с учебника. Ее сестра, Зина, училась вместе со мной, но будучи англичанкой, нуждалась только в дипломе. Поэтому во время уроков она все время вязала под партой свитера, то отцу, то кому-нибудь еще. Когда на втором курсе нам предстояли экзамены по истории Англии и другим серьезным предметам, Зина предложила мне готовиться к экзаменам с ней у нее дома. Она сказала "мне надоело рассказывать все моему коту и с русским языком бывает трудно". Меня это устроило. Жили они недалеко от института - 2-3 остановки на трамвае, в коммуналке занимали две комнаты. Соседи их ненавидели и презирали, за то, что они в туалете вешали рулон туалетной бумаги, чего у нас тогда и в заводе не было.

Когда я пришла в первый раз, соседка выскочила проверить, кто посмел к ним прийти. Зина сказала мне "Dont take any notice". Мать Зины и Жени была крупная, полная женщина. Очень старалась нас хорошо кормить, чтобы у нас были силы готовиться к экзаменам. В институте она работала в библиотеке. Общалась со студентами только на своем родном языке. И если ты не мог сказать ей по-английски, что тебе надо, ты и не мог ничего получить. Слушая нашу подоготовку, она однажды сказала " Зина, почему ты так плохо говоришь по-русски? Ты говоришь "При какой король", ты не знаешь, что надо говорить "При какого короля?" Это был июнь 1941 года. У них дома мы услышали заявление Совправительства о том, что все разговоры о готовящейся войне не имеют под собой почвы. Мама Зины обрадовалась, вошла в комнату, где мы занимались и воскликнула: "Объявили, что войны не будет, мы завтра поедем снимать дачу на лето". Почему-то я на это сказала ей: "Не спешите снимать дачу. Если сказали, что войны не будет, значит она обязательно будет".

Какой-то житейский опыт у меня уже был, мы пережили финскую войну, когда в институте не было отопления зимой, сидели в шубах и перчатках, по ночам разносили повестки медработницам по затемненному городу (мужчин в Ленинграде уже не было). А во время уроков в аудиториях, которые были обращены в сторону Невы, мы слышали канонаду. Мой папа тогда писал из Ташкента: "Если тебе плохо и страшно, возвращайся домой". Но тогда у меня и мысли не было такой. Экзамены мы сдавали в самые последние дни перед войной. Я успела сдать несколько предметов досрочно и с 22 июня мы копали окопы в саду Института и закладывали мешками с песком окна подвалов в здании института. Опять же мы разносили повестки по городу. В первые дни войны меня выгнал дядя, встретивший меня на Невском. Выезд был уже запрещен, выпускали только иногородних, ленинградцы рыли окопы. Я не выглядела на свои 19 лет, и на вокзале милиционер даже не подошел ко мне, чтобы проверить паспорт. Как потом мне кто-то рассказывал, наш институт был эвакуирован на Кавказ. Он прибыл туда почти одновременно с приходом фашистов, и почти все евреи и коммунисты, в том числе семья Абрамовских из Лондона, были расстреляны.

про институт востоковедения

Это был партийный ВУЗ. В него принимали только с высшим образованием и членов партии. Был он трехгодичный. В здание института попала бомба. Только в 1943 году, приехав в Москву, мы разбирали библиотеку из этих развалин. Полковник Степанов вывез институт в Фергану. В это время Сталин издал приказ создать институт военных переводчиков. Полковник Степанов забрал всех студентов мужчин и большинство преподавателей института, и в Ставрополе на Волге был организован институт военных переводчиков. Во главе его, как я узнала уже в Москве, был генерал Биязи.

В Фергане оставались: зам директора по учебной части Прокоп Ильич Фесенко (история Китая), Профессор Конрад, его жена Фельдман (японисты), Харлампий Карлович (арабист) и те, кто уже не смог стать военным. Остались только студенты арабисты, которые носили форму и числились в Ставрополе. От факультетов остались по 1-2 студентки девушки, те. учителя были, студентов не было, институт практически не существовал. И тогда по всем среднеазиатским городам и весям разослали эмиссаров - различных преподавателей, которые производили набор и принимали экзамены. В Ташкент приехал Пронин - индолог. Он и принимал экзамен.

окончание второй тетрадки

Collapse )

Сейчас от нашего выпуска 1947 года осталось всего несколько человек. Наша гордость - Андрей Дубровский - китаист (бывший советник нашего посольства в Китае), Соня Резник, Лиля Коленко, Зяма Левин, Марианна Беляева, Валя Кириленко. Мы изредка встречаемся, перезваниваемся и помним и любим друг друга.

Написано в сентябре 2005 года.

В церкви жизнь была хорошая (примерно 1944 год)

В ней помещалась школа слепых. В войну там не было никаких слепых и директор решил оккупировать эту церковь под общежитие. В воскресенье, когда милиции на улице не было, рано утром из Института потянулась процессия. Шли студенты. Они несли кровати, стулья, столы и тумбочки. Цервовь была оккупирована очень быстро. После обеда вокруг пианино стояла толпа студентов и исполняла новую песню на старый религиозный мотив:
"Тяжелые дни для студентов настали!
Нас всюду любить и кормить и поить перестали.
Из дома родного сегодня нас
выгнали тоже (звон колоколов, дисконта)
Да будем в надежде, что Бог нам великий поможет!
займем, братие, скорее
Собор Блаженного Андрея (так звали директора)
Священный храм себе воздвигнь,
На веки вечные, Аминь!
(традиционно басы пели бом-бом, а дисканты динь-дилинь.
И тут входит директор, Ловков Андрей Иванович: "Что это вы тут поете, про Андрея первозванного?"

Студенты согжли в печке много книг для слепых. Они были толстые и давали тепло. Мебель школы тоже не очень пощадили.

Зима кончилась. Нас переселили в Алексеевку (студгородок напротив скульптуры "рабочий и колхозница"). Учились мы в здании на Ростокинском проезде в Сокольниках. К 1945 году наш курс обучения (институт был трехгодичный) заканчивался. Война кончилась. Надо выпускать человек сто специалистов со знанием восточных языков. Но куда же их девать? Весь мир кипел. И ясности не было ни в чем. Наверху решили продлить наше обучение еще на два года. Ввели новые предметы: История дипломатии, экономика внешней торговли, госправо. Преподавали правовые дисциплины проф.Моднорян, внешнюю торговлю Белошапка (из Внешторга). Из окон аудиторий мы видели, как работники столовой под забором рвут нам крапиву на щи. Но молодость! мы учились, пели, танцевали, сдавали экзамены. Нашу концертную бригаду оценил райком. Нас приглашали выступать на всяких активах и конференциях. В день концерта мы не ходили на уроки. Мы репетировали и выступали. Были песни о жизни в Алексеевке.

Жулик

Естественно, что в общежитии никаких кухонь не было. На электричество был лимит. Над шифоньером висела электролампочка. Без всяких абажуров. В патрон был ввернут жулик, провод от которого заканчивался электроплиткой, установленной наверху шифоньера. Пока горела лампочка, плитка работала. На сутки было составлено расписание пользования плиткой. Мы варили на ней картошку. Не каждый и не каждый день, конечно, нас же было в зале 47 человек. Однажды Вета Румянцева варила ночью картошку. Когда закипело - вода сбежала, залила плитку и получилось короткое замыкание. Представьте себе! Это же было стихийное бедствие. В полном мраке надо было по кроватям, на которых спали девчата, залезть на шкаф, снять кастрюлю, вывинтить жулик, снова ввинтить лампу и ждать электрика!

В верхнем зале была жизнь! Нижний же был ужасен. По стенам был то иней, то вода. Холод! Студенты погибали. Тогда у директора (Ловкова) созрел план. На выходе из Стремянного переулка через дорогу была церковь (сейчас реставрирована).