Tags: былое и дурь

Обормот

теория и практика

Лет пятнадцать назад мы с приятелем любили вести беседы о том, что такое любовь, чем она отличается от влюблённости и от дружбы. С тех пор, когда я хорошо разбирался в теоретических тонкостях этого чувства, у меня сменилось три жены, с приятелем жизнь нас тоже развела, и причины имели отношение к тому же вопросу.
Признаться, я всё меньше понимаю про любовь того, что можно запереть в клетках определений.
на вершине

Время

Под Новый год кто-то подводит итоги года, а меня, мыслителя интровертного (как выяснилось в этом году, оппа, итоги) тянет на более глобальные размышления о жизни и времени. Моей жизни и моём времени, которое начинает ощущаться, когда обращаю внимание на детали...
- Впервые повесть "Гадкие лебеди" я прочитал в самиздате, в виде пачки машинописных листов, напечатанных под копирку. "Гадкие лебеди", повесть внутри повести А. и Б. Стругацких "Хромая судьба" в СССР была запрещена.
- Хорошо помню, как в чёрно-белом экране улетал олимпийский мишка.
- Моя соседка по коммуналке видела Ленина. Впрочем, "рукопожатия" достойны отдельного поста.
- В институте меня учили Привес и Алмазов, гос по хирургии я сдавал Фёдору Углову.
- Когда я поступил в институт, он ещё был Ленинградским.
- Видел Лизу Боярскую в советских х/б колготках, когда они ещё были мэйнстримом.
на вершине

больше Трои не собираться

Прошедшее спрессовывается. Автор средневековой поэмы "Сэр Гавейн и Зелёный рыцарь" полагал, что едва отпылал пожар Трои, тут же Цезарь завоевал Британию. - Господи, что тебе тысяча лет? - Один миг. Парнишка со склада "Пятёрочки" был уверен, что Сталин руководил государством где-то в семидесятых-восьмидесятых, и я могу его помнить. По сравнению со средневековым британцем он предельно точен.
Моя прабабушка родилась в 1900, как герой фильма "Легенда о пианисте". И дожила до 1996-го. Когда она читала мне басню Крылова про волка на псарне и рассказывала про войну 1812 года, я был мал, но всё же не настолько глуп, чтобы всерьёз считать её современницей этих событий. Однако что-то было в её интонациях, что казалось именно так. Рискну предположить, что для неё Отечественная война была более живой и реальной, чем для многих наших современников - Великая Отечественная. Прабабушка Евдокия Кузьминична была почти на век ближе к Кутузову. А главное - память у её поколения была длиннее. Время текло с другой скоростью. Это сейчас мы не замечаем его, как спицы колеса или самолётный винт, размазанный быстрым вращением. Мы не способны усвоить поток информации, в котором живём, он проходит сквозь оперативную память и растворяется в нигде и никогда.
В первых главах "Войны и мира" есть аромат другого времени, иной культуры. Прабабушка училась в гимназии и принесла в мою жизнь кусочек девятнадцатого века, как воздух в запаянной трубке. Время ушло, "растворившись, как капли в дожде", но оставило шлейф... если потянуть за эту ниточку, можно поймать настроение разных времён.
Пора окольцевать эту композицию. Пусть летит. Помните, у Губермана:
"Любую можно кашу моровую
Затеять с молодёжью горлопанской,
Которая Вторую мировую
Уже немного путает с Троянской".
бабочка

И о дизайне...

В старших классах, то есть на рубеже 80-х и 90-х, я любил рисовать машинки и мотоциклы. Но не копировать, а создавать. На одной стороне листа прикидывал компоновку - посадку водителя, расположение двигателя, а на другой оттачивал внешний облик, сиречь дизайн.

В прошлом году, листая фотографии мотоциклов с "самым необычным дизайном", я наткнулся на концепт, словно сошедший с моего рисунка, опередившего его появление на двадцать лет. С небольшими отличиями, конечно.

Когда-то смотревшие мои рисунки родственники недоумевали: - Зачем джипу обтекаемый футуристический корпус?
Через пятнадцать лет спортивные кроссоверы заполнили собой почти весь престижный сегмент рынка.

Думаю, что многие подобным образом опережали тенденции в мировой моде. Когда моя мама сшила брюки-бананы, никто не понимал, что за странный покрой. Через несколько лет, когда "бананы" вошли в моду, прототип уже поистрепался и потерял парадный вид.

Идеи носятся в воздухе. Что это - предвидение или осознание потребностей, которые общество осознает позже?
fire

Марево

***
Теперь я могу быть спокоен. Я мёртв, и мне ничего более не страшно. По крайней мере, мне недавно так сказали.
Моя жизнь связана с политикой странными ниточками. С горячо ненавидимой мною политикой. Наше первое свидание состоялось в тот день, когда убили Галину Старовойтову. Назначено оно было, конечно раньше. Всё бывает назначено раньше. Кому-то достаются пули в голову, кому-то стрелы в нарисованное розовое сердце. Я потом хотел повеситься на дереве, под которым мы целовались. Ничего личного, просто назло. Ей и Ему, Который.
Зимний вечер, сильные ноги, не устающие от прогулок, от бесконечного поцелуя стоя в моей комнате. Я и то устал, но ты поначалу боялась горизонтали, зато потом... тсс! Это будет викторианский рассказ, без конструктора лего из тел, без тетриса с человечками, падающими в тёмную влажную глубину, чтобы соединиться и исчезнуть. Только твой зрачок, на который падает моя тень – он расширяется, как галактика, разбегается в стороны, и я растворяюсь в невесомости среди миллионов миров.
А где-то мы были, наверное, ещё – во сне, в иллюзиях, в других временах. Вот у меня тёмные глаза и толстые усы раджи, у тебя смуглая кожа – и не с нас ли сделаны рельефы на храмах, века спустя заставившие краснеть бледных англичан?
Вот мы незнакомы, но видим с разных точек толпу у помоста. Я тонкая, юная, в простом холщовом балахоне – не знаю, как он назывался. Ты зрелый, умудрённый и почти равнодушный. Ты думаешь, что так всегда и бывает с пророками, гениями и теми, кто слишком опередил эпоху, а я не верю, не верю тому, что орёт толпа, и зачем этот сухой, прямой, как палка, и неуловимый, как змея, человек на помосте спрашивает у тех, кто не способен увидеть и понять? Мир отдаляется, превращается в чей-то бред, я не верю, что эти люди с пыльными глазами могут распять Солнце.
Где мы были с тобой... может, и были. Знаю точно только одно – нас нет здесь и сейчас. Я был слишком нервным тогда, но в том ли причина – наверное, не узнаю никогда. Был Новый, действительно новый год – год потерь. На захламленной питерской кухне чёрно-белый телевизор показывал серого пыльного человека, который вдруг вырос на троне империи, как ядовитый гриб, как ворон на мраморном бюсте – и тень его легла на всех нас, как холодная каменная плита. Тогда я впервые увидел текст Greensleeves, и он поразил меня в самое сердце, упавшее на снег. Я увидел тебя в очереди в библиотеку, я подписывал обходной на отчисление по семейным обстоятельствам, вручил бледную распечатку с матричного принтера и попросил перевести какое-то слово. Ты поняла меня. Ты сказала, что причиной не "heart of want and vanity".
74. Это не год, это по шкале депрессии. Кто плавал, тот знает, а моряки ходят. Феназепам и молитвослов. Двадцатка бегом по снежным холмам меж сосен. Стихи, которые тогда словно только что появились, перечеркнув предыдущие пять лет рифм.
Автобус, ещё автобус – через весь город в онкологический центр. Дед долго болел, и говорил маме по телефону: - Состояние бодрое, идём ко дну.
Тогда я и понял, что только маленьких проблем бывает много. Вторая большая уже не влезает в сознание, и это не зависит от важности. За соседом деда ухаживала дочка. Симпатичная, сорок с копейками – чуть ли не вдвое больше, чем мне тогда. Мы ехали вместе в автобусе в город и сердце тукало. Я был похож на романтического вампира из сопливого анимэ – нереально красивый, худой, как положено стайеру – перворазряднику, глаза с кругами, как у панды, и с нездоровым красным огнём. Я не стал тогда настаивать. А может, и не мог. Просто посадил её на автобус на пересадке и на прощание поцеловал руку. И почувствовал, что я жив. Ещё тогда.
А сейчас мне говорят, что я умер. Хотя, может быть, это произошло позже.
fire

Shakespeare, 119

What wretched errors hath my heart committed,
Whilst it hath thought itself so blessed never!

Когда-то я бродил по болоту и орал в пространство со всей возможной экспрессией свой любимый сонет Шекспира.
И всё-таки - каким питьём из горьких слёз сирен?
идите в баню

"И море, и Гомер - всё движется любовью"

Интересно, Мандельштам читал Илиаду? Похоже, нет. Мародёрством оно там движется. И понтами. Не теми, которые переплывали 50 чорных кораблей Ахиллеса и туча прочих.

Когда я был в пятом классе, обнаружил эту книжку. Читать ниасилил. Я тогда под партой на уроках пытался "Ноосферу" Вернадского читать, но тоже как-то не пошла. Занудно немного.
А картинки понравились своим изяществом. Я лепил пластилиновых человечков, выковывал им круглые выпуклые щиты из жестяных пробок, копья из проволоки (кончик плющится молотком и затачивается) и вырезал мечи из консервных банок. Доспехи я к тому времени давно насобачился делать из тюбиков от зубной пасты - они такие медные изнутри...
В коричневый пластилин тела был спрятан кусочек красного пластилина - сердце. Пробитые панцири, красная кровь на копьях.

А недавно откопал у мамы ту самую книжку (уже не в Новосибирске, а здесь), и читать взялся. Кровавое месилово. Мозги на копьях, глаза в пыли. Детективы и боевая фантастика пасуют перед классикой и смущённо закрывают лицо рукавом.
на вершине

май

Май был болезненный, только дрожи в руках не хватало. Я навещал С. в Клинике Неврозов на Васильевском, и мы гуляли с ним вдоль кораблей. Моя собственная депрессия таяла неуклонно, но медленно, оставляя в душе и теле слабость, как последние языки снега, уползая в землю, оставляют сырость и холод. Однажды, идя от метро, я заметил афишу литературного собрания, и возле афиши - темноволосую девушку. Когда она смотрела, то наклоняла голову и смешно морщила нос.
Как-то при С., узнав, что он также литератор, она сказала: "-В нашем деле главное - вовремя сойти с ума". Это заявление весьма нас развеселило, поскольку она не могла знать, откуда С. вышел на прогулку.
На мужчин, сопровождавших её на поэтический вечер, я внимания не обращал.
Её душа, подобно моей, была ранена расставанием, и это сблизило нас. Ведь, если качает ветром, можно обняться - на четырёх ногах устоять проще.

Мы прожили вместе пять лет.
дракон

восхищение

Не так давно пробегал флэшмоб, в котором надо было назвать несколько фактов из своей жизни, связанных с заданным понятием.
Если я ничего не путаю, мне досталось от Эри слово "восхищение".
Сегодня понял, что не буду придумывать всякой ерунды, а расскажу только один эпизод, действительно имеющий значение.

Я тогда был очень маленький. Дома у нас ещё не завёлся дикий полусиамский Васька, и впервые котёнка я увидел во дворе. Мама посадила меня на скамейку, и туда же рядом - котёнка, чтобы я на него посмотрел. Говорит, что выражение лица у меня в тот момент было - как будто я увидел что-то неземное, сказочное, невероятно прекрасное. Я восхищённо всплеснул ручонками... резко схватил котёнка за уши и потянул в разинутый от восторга рот.
Мама, естественно, приостановила этот эксперимент.

А сегодня я подумал: это же очень характерный для меня алгоритм поведения - восхититься, схватить за уши и начать пробовать на вкус... только уши всё какие-то неухватистые... или я тогда держать не научился?

...а я и не пытаюсь. Это ж котёнок, не пёс цепной. Захочет - запрыгнет на колени и будет мурчать, тогда надо сидеть тихо и гладить бережно. А захочет - убежит на опасную охоту за бантиком - искать своё котячье предназначение.

Упд: а теперь никто меня от котят не оттаскивает... ох, как они царапаться умеют, оказывается...