Арсений Глазков (_white_fire_) wrote,
Арсений Глазков
_white_fire_

Categories:

а вот вам...

“Мы брели по берегу озера” – да, эта фраза лучше аллитерирована, однако мы не брели, а именно шли. Брести я могу только в крайней задумчивости, или же тогда, когда чешуйчатый зверь плющерица испытывает столь сильный творческий подъём, что у меня заплетаются не только ноги и язык, но и весь организм. Обычная скорость моей прогулки несколько выше той, с которой другие люди спешат на работу. Собеседник вынужден ускоряться или просить меня идти помедленнее – и эту просьбу приходится повторять.
Итак, мы шли. Сосны, лодки, лесистые острова и дальний берег здесь вполне достойны того, чтобы поставить на крупный песок штатив или даже мольберт. Однако художники и фотографы солидарны в том, что облачная ночь – наихудшее время для работы.
-Вот, почитай – протянул я ей листок.
-Что это?
-Наверное, кусок прозы. Сам не знаю.
Мне всегда трудно давались диалоги. Странно. Говорить могу долго и со вкусом. Про фотографию или холодное оружие – очень долго, о философии и религии – бесконечно. Хотя в последние лет десять я предпочитаю слушать, дело вовсе не в утрате навыка устной речи. Просто я когда-то решил, что словам нужно дать настояться, назреть, не выпускать их наружу… Тогда они сконцентрируются, станут литературой – и прорвутся сами - как гнойник, разорвав кожу, которая защищает меня от внешнего мира.
И несмотря на это (или благодаря этому принципу) я - если и не мастер разговорного жанра, то быть центром беседы и всех развлекать могу с лёгкостью. А диалогов в тексте боюсь. Мои-то выступления остаются монологами, поскольку из всех психических болезней к шизофрении я склонен менее всего.
-Может, я это дома прочитаю? –прерывает она мою литературную рефлексию. Я пожимаю губами и бровью. Это незаметное в темноте движение должно обозначать лёгкое недовольство, которое я не вправе высказывать собеседнику.
-Подожди, вон там светло.
Я уже жалел, что не попросил её прочитать мой микрорассказ в выделенной мне комнатке на чердаке. Более вдумчиво, чем на холодном ночном берегу. В эту фразу просится море: «холодном морском берегу…» - но берег озёрный. Ночном… да, представляете – холодный берег ночи… так-то. Надо подумать над этим берегом.
Мы остановились у фонаря. Она читала, а я охранял. Вслушивался в сырую темноту, зорко прищуривался в разные стороны, тронул предплечьем рукоять ножа. Нож был на месте, он не растворился в сумерках вместе с цветами и контурами.

“Если для Пелевина постмодернизм – это кукла Паланика… пардон, кукла куклы – то для меня он – картинка в картинке. Кажется – разницы нет, но кукла неживая изначально, она мертва ещё до того, как из неё принялись делать ту, другую куклу. Картинка движется в пыльном луче, картина раскачивается на шнуре, в неё можно уйти, выпив чай из трилистника, и принести оттуда жир нарисованного тролля. Патина морщин покрывает картину, и когда в доме наступает меловой период, маляры заворачивают её в саван, из которого торчит только нижний угол тяжёлой рамы. Но небо выбелено и обновлены границы мира – и картина прорывает свой кокон. И мы снова можем вдыхать её краски и осязать глубину замысла.
Я становлюсь многословным – может, это дурное влияние Баркера? Пожалуй, нет – я просто оттягиваю момент, когда придётся нырнуть в главное, забыв об игре бликов на поверхности листа.
Я ведь хотел начать с другого. Ложась спать в поезде, на верхней полке, глядя в щель окна (клавиши стучат колёсами), я почувствовал, что мир обрёл плотные чёрные тени, а с ними – глубину. Я наполнился… нет, не торжественностью – не то… настоящестью – хорошее, но несуществующее слово… реальностью – да. Поезд приближался к родным холмам, гордо именуемым горами, и – на грани сна – я чувствовал, будто не засыпаю, а просыпаюсь. Скорее всего, прошлое моё состояние было не менее бодрствующим. Просто я становился другим, и этот другой вспоминал себя, давнего – и бодрствование человека, которым я был в промежутке, для него оказалось сном. Человеку свойственно принимать за истину самое свежее из своих заблуждений. На самом деле, новый я, проснувшийся, засыпая на верхней боковушке, уникален. Его родство с ребёнком, жившим здесь - не больше и не меньше, чем у других отражений меня в окружающем мире.
Границу мира нельзя перейти. Ты един со средой, как мазок на картине. Чтобы перейти границу мира, надо перейти границу себя. Каждый раз путешествие сюда для меня – переход. Путь начинается ещё в Петербурге, за несколько дней до гудка поезда.
На Урале меня охватывает странное безумие. Странное, ибо в Петербурге, да в нашем кругу, безумие – штука обыденная и обязательная, как носовой платок. Здесь - зелёные фонари в ночной листве, тишина и темнота. И что-то жизненно необходимо, но что – неизвестно.
В этот раз неизвестность обнаружила, что ей так идёт смотреть на меня твоими глазами – тёмными и огромными, и тонкая грань безумия приобрела форму тебя.
Что если ты… если тебе не всё равно, на кого и чьими глазами смотрит неизвестность? Что, если мне позволено прикоснуться к той тонкой грани, прикоснуться к границе, перейти за которую я не могу, не став чем-то другим? Моя реальность может рассыпаться от одного фальшивого движения, эта летняя ночь в груди – разрушиться от лишнего звука. Что могу сделать я, скованный неизвестностью, поднятый ветром? Посмотреть в её ночные глаза, лбом уткнуться в границу руки. Коснуться губами пальцев ног. Впитывать запах и вкус тонкой грани – кожи – так, будто ничего более о тебе мне не удастся узнать. Медленно, словно в приснившейся невесомости, подниматься ступенями ступней – так, чтобы секунды застыли каплями янтаря, чтобы границы минут растворились во тьме, чтобы время замешкалось, потеряв нас из виду. Чувствовать закрытыми глазами твой контур в единственном тонком луче, слушать дыхание – единственный звук этой ночи. И когда я дойду двумя дорогами к их началу и началу многих других дорог, родник на распутье станет мне самим соком жизни. И ночь закрутится в темнотовороты, и звёзды проколют её. И когда-нибудь посветлеет восток, но нам не будет до этого дела в растерявшемся времени, и он не положит предела проскочившим меж пальцев веков”.

Она подняла глаза от листка и посмотрела на меня.
-Дальше пока нет.
-А должно быть?
-Конечно. Ни одна история не имеет конца.
-А что ещё может быть здесь? Кавычки закрыты… есть ещё история-рамка. Теперь будет развиваться она? И как?
-Не знаю. Настоящий художник пишет с натуры. – Я пытаюсь вложить в улыбку готовность принять ответ, готовность остаться без ответа – Если хочешь, можешь закончить историю сама.
Tags: проза
Subscribe

  • Ещё рассказ, на этот раз - мой

    Эту историю рассказал мне мой друг и учитель, который сам пишет книги про духовное совершенствование. Но она настолько меня увлекла, что я не мог…

  • Мамин рассказ по реальным событиям

    Цветок-ананас На данный момент Владимир Балалаечников был самым счастливым человеком на свете. Он купил в увольнительной отличный цивильный костюм…

  • Марево

    *** Теперь я могу быть спокоен. Я мёртв, и мне ничего более не страшно. По крайней мере, мне недавно так сказали. Моя жизнь связана с политикой…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments