Арсений Глазков (_white_fire_) wrote,
Арсений Глазков
_white_fire_

Categories:

а вот вам...

“Мы брели по берегу озера” – да, эта фраза лучше аллитерирована, однако мы не брели, а именно шли. Брести я могу только в крайней задумчивости, или же тогда, когда чешуйчатый зверь плющерица испытывает столь сильный творческий подъём, что у меня заплетаются не только ноги и язык, но и весь организм. Обычная скорость моей прогулки несколько выше той, с которой другие люди спешат на работу. Собеседник вынужден ускоряться или просить меня идти помедленнее – и эту просьбу приходится повторять.
Итак, мы шли. Сосны, лодки, лесистые острова и дальний берег здесь вполне достойны того, чтобы поставить на крупный песок штатив или даже мольберт. Однако художники и фотографы солидарны в том, что облачная ночь – наихудшее время для работы.
-Вот, почитай – протянул я ей листок.
-Что это?
-Наверное, кусок прозы. Сам не знаю.
Мне всегда трудно давались диалоги. Странно. Говорить могу долго и со вкусом. Про фотографию или холодное оружие – очень долго, о философии и религии – бесконечно. Хотя в последние лет десять я предпочитаю слушать, дело вовсе не в утрате навыка устной речи. Просто я когда-то решил, что словам нужно дать настояться, назреть, не выпускать их наружу… Тогда они сконцентрируются, станут литературой – и прорвутся сами - как гнойник, разорвав кожу, которая защищает меня от внешнего мира.
И несмотря на это (или благодаря этому принципу) я - если и не мастер разговорного жанра, то быть центром беседы и всех развлекать могу с лёгкостью. А диалогов в тексте боюсь. Мои-то выступления остаются монологами, поскольку из всех психических болезней к шизофрении я склонен менее всего.
-Может, я это дома прочитаю? –прерывает она мою литературную рефлексию. Я пожимаю губами и бровью. Это незаметное в темноте движение должно обозначать лёгкое недовольство, которое я не вправе высказывать собеседнику.
-Подожди, вон там светло.
Я уже жалел, что не попросил её прочитать мой микрорассказ в выделенной мне комнатке на чердаке. Более вдумчиво, чем на холодном ночном берегу. В эту фразу просится море: «холодном морском берегу…» - но берег озёрный. Ночном… да, представляете – холодный берег ночи… так-то. Надо подумать над этим берегом.
Мы остановились у фонаря. Она читала, а я охранял. Вслушивался в сырую темноту, зорко прищуривался в разные стороны, тронул предплечьем рукоять ножа. Нож был на месте, он не растворился в сумерках вместе с цветами и контурами.

“Если для Пелевина постмодернизм – это кукла Паланика… пардон, кукла куклы – то для меня он – картинка в картинке. Кажется – разницы нет, но кукла неживая изначально, она мертва ещё до того, как из неё принялись делать ту, другую куклу. Картинка движется в пыльном луче, картина раскачивается на шнуре, в неё можно уйти, выпив чай из трилистника, и принести оттуда жир нарисованного тролля. Патина морщин покрывает картину, и когда в доме наступает меловой период, маляры заворачивают её в саван, из которого торчит только нижний угол тяжёлой рамы. Но небо выбелено и обновлены границы мира – и картина прорывает свой кокон. И мы снова можем вдыхать её краски и осязать глубину замысла.
Я становлюсь многословным – может, это дурное влияние Баркера? Пожалуй, нет – я просто оттягиваю момент, когда придётся нырнуть в главное, забыв об игре бликов на поверхности листа.
Я ведь хотел начать с другого. Ложась спать в поезде, на верхней полке, глядя в щель окна (клавиши стучат колёсами), я почувствовал, что мир обрёл плотные чёрные тени, а с ними – глубину. Я наполнился… нет, не торжественностью – не то… настоящестью – хорошее, но несуществующее слово… реальностью – да. Поезд приближался к родным холмам, гордо именуемым горами, и – на грани сна – я чувствовал, будто не засыпаю, а просыпаюсь. Скорее всего, прошлое моё состояние было не менее бодрствующим. Просто я становился другим, и этот другой вспоминал себя, давнего – и бодрствование человека, которым я был в промежутке, для него оказалось сном. Человеку свойственно принимать за истину самое свежее из своих заблуждений. На самом деле, новый я, проснувшийся, засыпая на верхней боковушке, уникален. Его родство с ребёнком, жившим здесь - не больше и не меньше, чем у других отражений меня в окружающем мире.
Границу мира нельзя перейти. Ты един со средой, как мазок на картине. Чтобы перейти границу мира, надо перейти границу себя. Каждый раз путешествие сюда для меня – переход. Путь начинается ещё в Петербурге, за несколько дней до гудка поезда.
На Урале меня охватывает странное безумие. Странное, ибо в Петербурге, да в нашем кругу, безумие – штука обыденная и обязательная, как носовой платок. Здесь - зелёные фонари в ночной листве, тишина и темнота. И что-то жизненно необходимо, но что – неизвестно.
В этот раз неизвестность обнаружила, что ей так идёт смотреть на меня твоими глазами – тёмными и огромными, и тонкая грань безумия приобрела форму тебя.
Что если ты… если тебе не всё равно, на кого и чьими глазами смотрит неизвестность? Что, если мне позволено прикоснуться к той тонкой грани, прикоснуться к границе, перейти за которую я не могу, не став чем-то другим? Моя реальность может рассыпаться от одного фальшивого движения, эта летняя ночь в груди – разрушиться от лишнего звука. Что могу сделать я, скованный неизвестностью, поднятый ветром? Посмотреть в её ночные глаза, лбом уткнуться в границу руки. Коснуться губами пальцев ног. Впитывать запах и вкус тонкой грани – кожи – так, будто ничего более о тебе мне не удастся узнать. Медленно, словно в приснившейся невесомости, подниматься ступенями ступней – так, чтобы секунды застыли каплями янтаря, чтобы границы минут растворились во тьме, чтобы время замешкалось, потеряв нас из виду. Чувствовать закрытыми глазами твой контур в единственном тонком луче, слушать дыхание – единственный звук этой ночи. И когда я дойду двумя дорогами к их началу и началу многих других дорог, родник на распутье станет мне самим соком жизни. И ночь закрутится в темнотовороты, и звёзды проколют её. И когда-нибудь посветлеет восток, но нам не будет до этого дела в растерявшемся времени, и он не положит предела проскочившим меж пальцев веков”.

Она подняла глаза от листка и посмотрела на меня.
-Дальше пока нет.
-А должно быть?
-Конечно. Ни одна история не имеет конца.
-А что ещё может быть здесь? Кавычки закрыты… есть ещё история-рамка. Теперь будет развиваться она? И как?
-Не знаю. Настоящий художник пишет с натуры. – Я пытаюсь вложить в улыбку готовность принять ответ, готовность остаться без ответа – Если хочешь, можешь закончить историю сама.
Tags: проза
Subscribe

  • Ещё рассказ, на этот раз - мой

    Эту историю рассказал мне мой друг и учитель, который сам пишет книги про духовное совершенствование. Но она настолько меня увлекла, что я не мог…

  • Мамин рассказ по реальным событиям

    Цветок-ананас На данный момент Владимир Балалаечников был самым счастливым человеком на свете. Он купил в увольнительной отличный цивильный костюм…

  • Марево

    *** Теперь я могу быть спокоен. Я мёртв, и мне ничего более не страшно. По крайней мере, мне недавно так сказали. Моя жизнь связана с политикой…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments