Tags: Призраки

Ли-ли

Баська

Навижу жидов, не-на-вижу, говорит дедушка, и, понизив голос, добавляет, у жида и ружье кривое. Из-за угла стрелять. Что такое жиды, Баська не знает, но, очевидно, некоторое представление имеет бабушка, потому что тут же начинает кричать и бросать тарелки. Меткость у бабушки неважная, зато скорость большая – бьет ковровым покрытием. До сих пор, услышав «жидов», Баська втягивает голову в плечи, ожидая звона посуды.

Характер у бабушки тот еще – из постоянного в доме лишь половник, да кастрюля; все бьющееся не раз уж сменилось за разговорами. И всю жизнь так, - качает головой Роза Константинна, старинная подруга, помнившая бабушку с косичками.

Никто тогда, в далеких двадцатых, не понимал, как это угораздило девочку из хорошей семьи, вокруг которой всю дорогу вились правильные мальчики, выскочить замуж за безродного сироту-оборванца с полутора классами начальной школы (да и то, злословили – миф). Любовь, говорили вокруг, сумасшедшая Любовь, без царя в голове.
А кто-то шептал, что напротив и не Любовь сама, а папа ее – разумнейший человек, всю жизнь и при всех властях начальник железнодорожного узла, дав добро, добавил пролетарского зятя к вычищенной Любочкиной биографии.

Collapse )
Ли-ли

(no subject)

На тетю Алю всегда оборачивались. Худая высокая женщина (ее и в восемьдесят никто не рискнул бы назвать старухой), яркий макияж – алые губы, длинные ресницы, на которые едва ли не ложкой наложены килограммы туши. Обычно в красном, очень редко - в коричневом, в качестве траурного компромисса. Парадоксально, нелепой она никогда не выглядела. Равно, как и вульгарной. Экстравагантной – да. Этой экстравагантности у нее душа просит и положение обязывает. А значит, живет тетя Аля в полной гармонии с собой, миром, и своими клиентами, у которых, напротив, и внутри и снаружи – полный раскардаш.

Тетю Алю я уважаю и немного побаиваюсь – в восьмидесятые она была колдуньей, в девяностых переквалифицировалась в экстрасенса, самого известного в городке. Собственно, тетка она мне весьма условная – жена бабушкиного брата, который с жизнью и со смертью управился задолго до моего рождения. Collapse )
Ли-ли

Фортепиано

До, до, фа, фа, фа, фа, ми, до..

- Се-ни мо-и се-НИ. – мама начинает терять терпение, - Вот так, вот так! Качает головой и перелистывает нотную тетрадь. Я обиженно шмыгаю носом и убираюсь в дальний угол. Мамины пальцы скользят с черных на белые, фортепиано поет Тоску. Напротив в унисон ругаются бабушка с дедушкой – Тоска – вечное яблоко раздора. У бабушки красиво поставленный голос – один в один Шульженко. У дедушки – дребезжащий козлиный тенорок. Тоску любят оба. Но бабушка, не мудрствуя лукаво, кладет на мелодию Муромскую Дорожку. Альтернативный вариант дедушки – про колечко включает некоторое количество табуированной лексики. Джем-сейшн идет предсказуемо - к середине песни они уже упоенно орут друг на друга. Фортепиано поет.

Было время, была мода, – "пианиной" обзаводилась практически каждая ячейка общества. Вне зависимости от совокупного дохода, способностей и потребностей ее членов. Из небольшого магазинчика инструмент уходил, как горячие пирожки. Это давало ложное ощущение статусности – сходное чувство ныне втискивает претендентов в подержанные мерины.



У нас никогда не было "пианины". Стройное, строгое, прекрасное, натертое до блеска, с клавишами, заботливо укрытыми расшитой тканью, с непонятной надписью на немецком… это могло быть и было только фортепиано. Разница между ним и "пианинной" огромная, даже внешне, а уж по звучанию меж ними и вовсе бездонная пропасть. Как ясный звон хрустальных бокалов и пьяно-простуженный цокот граненых стопарей. В семью инструмент попал путем загадочным и довольно некрасивым.
Collapse )
Ли-ли

Сто лет одиночества. Гаврилна tribute.

Самое время вернуться к началу.

Финал.

Я не знаю, почему деревню в пятнадцать домов назвали Волчиновкой. Говорят, еще в войну, здесь водились волки и кушали людей, а потом их распугали не менее человеколюбивые кабаны. Или наоборот. Во всяком случае, генетическая память аборигенов о свино-волчьих людоедах была сильна, чем дачная детвора нагло пользовалась.
- Кабан!!!! Дядь Володь, там кабан!!!!
- Володька!!! - поднятая по тревоге сиреной детского крика Гаврилна колотит в дверь соседа-ветерана, к несчастью еще и обладателя единственного ружья в деревне, - Скорей, кабан!!
После трех перепуганных выстрелами кошек и одного обморочного гуся, рейды в прибрежный кустарник прекратились.
А вот по лесу мы гуляли часто, да...

------

Мелькает полуразваленный башмак, маленькая сгорбленная фигурка исчезает из виду. Сверху летят ошметки глины и ворчание:
- Наддай, ну, наддай! Давай, Ляксанна, загладела совсем!
Мама, не обезображенная худобой, уже минут двадцать ломится сквозь лесную чащу с грацией и эффектом лося-пятилетки. Ситуация осложняется отнюдь не горизонтальной поверхностью заданного маршрута. Древний лесной овраг размыт дождями до состояния минусовой скалы. /__\
Смотреть вниз мама боится, смотреть вверх - еще страшней, но там цель. Тащит маму за собой в бурелом трава кровохлебка - кто знает, тот поймет, корни этой заразы в лечении всего ассортимента из справочника практикующего врача творят чудеса. И главное чудо - этот корень найти и откопать - в нормальной жизни, без разодранных коленей, непроходимого бурелома и риска свернуть шею, этот "гребаный дристогон" ((с) Папа), как выяснилось, не встречается.
- А она там точно есть?
- А то! А вот она! - светящаяся Гаврилна уже ковыряет куст. Куст большой, темно-зеленый, прямо на обочине хорошей лесной дороги-двухколейки.
- ГАвриллна..... - на маму страшно смотреть, - А что, пройти ДОРОГОЙ МЫ НЕ МОГЛИ?!!!
- Хер в сумку, это пол-оврага в кругаля обходить! - разобиженная Гаврилна похожа на макаку-резус, грызнувшую по ошибке банан из папье-маше.

-----
Корни идут в ход уже осенью. Гаврилна приезжает в город в поликлинику с болями в животе. Ее отправляют назад с упаковкой таблеток. Мама в рефлекторе набекрень кроет хирургов, хирурги кроют Гаврилну, маму, узкую специализацию в целом, и сельский осмотр в частности, но отъезд откладывается, а уже через полчаса хлопнувшуюся в обморок Гаврилну разделывают на хирургическом столе с диагнозом перитонит.

- Ляксанна, ты смерть отвела! - очнувшаяся Гарилна торжественна, как дающий клятву пионер, - Я тебе это век помнить буду.

Collapse )
Ли-ли

(no subject)

Памятный это был год. Страна рыдала под олимпийского мишку, мамуля плакала после разборок с бабушкой. Нрав у старушки был ох, как крут. Мусик в очередной раз попыталась нарушить строгую геометрию палисадника своими бархотками (харкотки, называл их дед, после удачного плевка по клумбе папеньки). Дипломированный биолог-бабушка методично указывала молодым свое место. Место у сортира ни бархоткам, ни маме не улыбнулось. "До свиданья, наш ласковый ми-ишка", взвыло ТВ, и мама, хлопнув дверью, умчалась к Гаврилне снимать стресс. Шестилетняя мелочь кайфовала.
Гаврилну я знала всегда. Помню, как плакала в пять лет, когда мне сказали, что эта вечная старушка в надвинутом на нос-картошку платке нам не родная.
- Доктор, у меня эта... ухА..., - 30 лет назад в кабинет вполз 30-и процентный сельский составляющий ЦРБ.
- Какая? - матушка давно забила на филологические склоки.
- Левая уха... А ты плохая, доктор, - и пока маман раздувалась, как древесная лягушка перед кваком, - Худая и бледная. Дай я молочка парного тебе повожу...... .Collapse )