_trick_ster (_trick_ster) wrote,
_trick_ster
_trick_ster

Фортепиано

До, до, фа, фа, фа, фа, ми, до..

- Се-ни мо-и се-НИ. – мама начинает терять терпение, - Вот так, вот так! Качает головой и перелистывает нотную тетрадь. Я обиженно шмыгаю носом и убираюсь в дальний угол. Мамины пальцы скользят с черных на белые, фортепиано поет Тоску. Напротив в унисон ругаются бабушка с дедушкой – Тоска – вечное яблоко раздора. У бабушки красиво поставленный голос – один в один Шульженко. У дедушки – дребезжащий козлиный тенорок. Тоску любят оба. Но бабушка, не мудрствуя лукаво, кладет на мелодию Муромскую Дорожку. Альтернативный вариант дедушки – про колечко включает некоторое количество табуированной лексики. Джем-сейшн идет предсказуемо - к середине песни они уже упоенно орут друг на друга. Фортепиано поет.

Было время, была мода, – "пианиной" обзаводилась практически каждая ячейка общества. Вне зависимости от совокупного дохода, способностей и потребностей ее членов. Из небольшого магазинчика инструмент уходил, как горячие пирожки. Это давало ложное ощущение статусности – сходное чувство ныне втискивает претендентов в подержанные мерины.



У нас никогда не было "пианины". Стройное, строгое, прекрасное, натертое до блеска, с клавишами, заботливо укрытыми расшитой тканью, с непонятной надписью на немецком… это могло быть и было только фортепиано. Разница между ним и "пианинной" огромная, даже внешне, а уж по звучанию меж ними и вовсе бездонная пропасть. Как ясный звон хрустальных бокалов и пьяно-простуженный цокот граненых стопарей. В семью инструмент попал путем загадочным и довольно некрасивым.



В далекие послевоенные пришел из Москвы контейнер с письмом и наилучшими пожеланиями. Удивляться во двор высыпали все соседи. В столице жила у бабушки сестра со своим мужем генералом. Последний был крупной шишкой на ровном месте и нежных родственных отношений с семьей жены старательно избегал. Так что, за исключением высылаемых раз в год в первопрестольную маринадов, никаких оказий не случалось. Хотя, нет, как-то раз бабушка просила прислать шпроты – и что-то они никак дойти не могли. И смотрит тут бабушка на посылку, и понимает – Вот оно! Подвалило шпрот – за все годы. И понимала она это, пока из-за досок не сверкнул черный лаковый корпус. Бабушка трясет головой, пытаясь все же понять, где здесь шпрота, - извлеченная из ящика краса мене всего тянет на консерву. Более того – с необъятных просторов родины летит недоумение в эпистолярном жанре от столь же странно одаренной родни. Пожав плечами, сходятся на мысли, что генеральская контузия-таки да, была сильна.


Правда всплыла через три десятка лет. Во время Отечественной, в бытность военным комендантом небольшой освобождено-оккупированной столицы, свояк изрядно тяготел к музейной культуре, весьма вольно трактуя принципы экспроприации и контрибуции. После войны одно серьезное ведомство не на шутку заинтересовалось этапами большого пути орденоносного генерала. Тот мгновенно заскучал о раскиданных по всей стране родственниках, завалив всех подарками, и на момент проверки был чист, аки младенец и гол, как сокол. Когда тучи рассеялись, все получили письма с требованием возврата по гарантии – побаловались и будет. Родня вторично пожала плечами, и… отправила генералу глубокие соболезнования и хорошую песню. История бесславная, но забавная. А немецкой работы инструмент занял в семье место избалованного любимца. Перед праздниками его до блеска натирали бархатной тряпочкой. И в приказном порядке, последующие поколения с шестилетнего возраста через "Сени мои сени" приобщались к вечным ценностям.



Раз в год приходил волшебник. С громадными и совершенно волшебными линзами на семь диоптрий и полным блестящих соблазнов коричневым чемоданчиком из волшебно-потрепанного крокодила. Он допускался в святая святых – ему разрешалось раздевать инструмент. Из-под черно-лакового бально-парадного появлялось золотистое нижнее в кружевах выставочных медалей, а там – та самая великая тайна волшебного зазеркалья, голос и душа фортепиано – витые-перевитые струны, и красные бархатные молоточки, которые при удаче можно было быстро схватить, оттянуть и бздынкнуть, пока лоховатый чародей перебирает свой чемоданчик. Так-так, говорит волшебник, и, как старый семейный доктор, изучивший внутри и снаружи всех домочадцев, посмотрим, говорит, что тут у нас. И тянется с камертоном к струне. МЫ с бабушкой внимательно следим за процессом. Собственно говоря, бабушка здесь лишняя, - за волшебником следить нечего, в струны-молоточки он играл, когда нас с мамой еще и на свете-то не было; а уследить за мной еще никому не удавалось. В самый неурочный момент дите исчезает с доброй третью содержимого чемоданчика. Ищут по звуку – в пыльном углу далекой комнатушки ребенок молотит железякой по батарее, выколачивая идеально чистое "ля" из системы отопления на радость всему дому.

Рассохшимся деревом скрипнет калитка – к дому летит гигантский мотылек. Игорь Натаныч. Руки-ноги на шарнирах – долговязо-неуклюжие, как у щенка дога, серый костюм, вечно-расстегнутый, невзирая на температуру за бортом. Венчает конструкцию непропорционально-крупная голова - породистый нос, глаза навыкате за стеклышками в тонкой оправе, грива черных непослушных волос, в которую лишь изредка вплетены серебряные нити. Статус мотылька неоднозначен – наемный учитель музыки, давний друг семьи, единственный сын единственной бабушкиной подруги, еtс.


Он приходит ровно в четыре, патологически пунктуален, за пять минут до семья спешно дислоцируется. Бабушка снует с розеточками и чайником, я подпрыгиваю на свежесколоченной подставке для табуретки – крутящие стульчики – роскошь во время тотальных дефицитов, дед с метлой занимает оборонную позицию перед домом, между каштанами. Позиция стратегически выверена – из дома не видна, но проход от калитки перекрывает. Игоря Натаныча дед ненавидит со всей страстью своей хулиганской души. В нем сосредоточение того недоступного, возвышенно-противного, к чему дедушка – безвестный сирота бедных кварталов, всю жизнь ревнует бабушку. Ревнует последовательно и жарко - к книгам, читать которые он никогда не будет, ибо читает по слогам, к друзьям и знакомым, даже к непонятным словам, которыми бабушка бросается в пылу ссоры.. (А вот в этом бабушка изобретательна – биологическое образование дает большой простор творческой импровизации)


Игорь Натаныч выходит на линию огня, и, заметив дедушку, резво ускоряет шаг. Впрочем, развивает недостаточную прыть, чтобы безопасно выскочить из зоны досягаемости. Дедушка расплывается в предвкушении шутки – она у него всегда одна: Здг`а-а-авствуйте, говорит, Игогь Натаныч, как здо`говье? Игорь Натаныч вскидывает полный страдания взор темных с поволокой очей на крыльцо - туда уже выплывает бабушка, метнув быстрый взгляд под каштаны, мгновенно оценивает ситуацию, брови ее стремительно летят навстречу друг другу, дед спешно ретируется. Игорь Натаныч, раскачиваясь, вальсирует к двери, протягивая обе руки, осторожно сжимает длинными пальцами пухлую бабушкину ладошку.

- Проходи, мой милый, проходи, - ласково улыбается бабуля, испепелив напоследок взглядом пустое место под каштанами.



Мне восемь лет и я влюблена в учителя музыки. От него пахнет каким-то неведомым фруктовым одеколоном и еще чем-то книжно-чернильным, он никогда не кричит, а главное, через день выводит в моей тетрадке жирные пятерки размером 4 кв.см. Он всегда знает, к чему идти, как раскрыть и отшлифовать юный талант. В моем случае – просто никак. Ибо найдена, наконец, та совершенная сфера, где абсолютная неспособность ученицы гармонирует с полным нежеланием учиться. Это было ясно уже на прослушивании, когда мой шкодливый карандаш упорно выстукивал дедушкину Мурку вне зависимости от исходной мелодии. Игорь Натаныч – халтурщик, но халтурщик прекрасный. Бабушка никогда не признает тот факт, что по ушам любимого чада прошла медвежья рота. И Игорь Натаныч, забив на нотную грамотность, как попугая обучает меня современным хитам. Истомленные сольфеджио подруги на совместно-родительских посиделках скорбно выводят никому не нужную гармонию. Я же, победно глядя по сторонам, (а хрен ли глядеть в ноты, я ж ни одной не знаю) барабаню психологически выверенный репертуар – Листья Желтые для мамы, затем, Крейсер Аврору – бабушкины глаза наполняются слезами, и на закуску – Я встретил вас, и все былое в отжившем сердце ожило…. Здесь уже всхлипывает и трубно сморкается дедушка папиной линии – былое в сердце старого ловеласа оживает при виде трети старушек маленького городка. Все верно – кто платит, тот и заказывает музыку. В конце концов платить надоедает маме, переступив через бабушкины слезы она объявляет программу обучения состоявшейся и завершенной. Облегченно вздыхают дедушка и… папа. Игорь Натаныч, оказывается, - был грешок – посвятил в юности маме парочку сонетов и один недурной вальсок, к слову, довольно известный в маленьком городке. Какая-то стервь потом положила на него лирическо-патриотическую лабудень про утрЫ и Хопры, так что мы даже учили его в школе на уроке пения.


А затем… Затем был период, когда фортепиано замолчало на много лет. Умерла бабушка, закрутилась в горячке страна и мы вместе с ней. Как-то стало не до музыки. В комнате-складе, куда выселили фортепиано, вечно не хватало места. Голодная перестроечная моль сожрала расшитую покрывашку, на полированной крышке прижились банки и ведра, облез лак на стройной ножке, куда привязывали пса на время гостей.

Позавчера на меня обиделся изгнанный из Старкрафта ребенок. Насупился, ушел в дальнюю комнату, закрылся. До, до, фа, фа, фа, фа, ми, до – я не поверила ушам.

- Мама, что это?

- Ах вы сени, да. Мы занимались. Пока тебя не было. Знаешь, ему очень нравится – он сам садится, с листа читает….

- Слушай, а давай разберем там, ну хотя бы банки уберем, а? В конце-концов, полонез Огинского я и сейчас сыграю с закрытыми глазами…..
Tags: Призраки
Subscribe

  • Баська

    Навижу жидов, не-на-вижу, говорит дедушка, и, понизив голос, добавляет, у жида и ружье кривое. Из-за угла стрелять. Что такое жиды, Баська не знает,…

  • (no subject)

    На тетю Алю всегда оборачивались. Худая высокая женщина (ее и в восемьдесят никто не рискнул бы назвать старухой), яркий макияж – алые губы, длинные…

  • Сто лет одиночества. Гаврилна tribute.

    Самое время вернуться к началу. Финал. Я не знаю, почему деревню в пятнадцать домов назвали Волчиновкой. Говорят, еще в войну, здесь водились…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 38 comments

  • Баська

    Навижу жидов, не-на-вижу, говорит дедушка, и, понизив голос, добавляет, у жида и ружье кривое. Из-за угла стрелять. Что такое жиды, Баська не знает,…

  • (no subject)

    На тетю Алю всегда оборачивались. Худая высокая женщина (ее и в восемьдесят никто не рискнул бы назвать старухой), яркий макияж – алые губы, длинные…

  • Сто лет одиночества. Гаврилна tribute.

    Самое время вернуться к началу. Финал. Я не знаю, почему деревню в пятнадцать домов назвали Волчиновкой. Говорят, еще в войну, здесь водились…