Category: космос

Category was added automatically. Read all entries about "космос".

знамя

ПОЛИТИКА ДАННОГО ЖЖ

Данное разъясненние в основном касается политозабоченных граждан...остальные и без предупреждения ведут себя преимущественно в рамках нормального интеллигентного поведения:)

Радикализм, неважно какого окраса - либерального или красного, в этом ЖЖ не приветствуется.
Кровожадные любители вешать, пытать или обливать грязью (неважно кого...буржуев, коммунистов, евреев, русских, кавказцев, поляков, арабов, американцев....) быстренько проходят мимо. Не останавливаясь и со свистом.
Вменяемым, принципиальным и умным же сторонникам справедливости и братства, как и борцам за социализм (без живодерской жилки и слепой ненависти) здесь рады.

Националисты любой степени - бегут вслед за ними. Вменяемых патриотов, естественно, не касается. Патриотизм и любовь к Родине присущи и мне...но никак не идиотская мания по переваливанию вины за свои проблемы на кого-то "чужого".

Социал-дарвинисты быстренько догоняют ушедших. В то же время - с либералами, не разделяющими идей социального неравенства, вполне могу сосуществовать в рамках нормальной дискуссии.

СООТВЕТСТВЕННО:
За пропаганду и попытку легализации :
- социального или какого другого живодерства,
- национального или классового превосходства,
- социальной ненависти или напротив - социального неравенства,
- биологических извращений и аномально-болезненных ориентаций,
....неважно кем: либералами, красными, националистами, отмороженными леваками, социал-дарвинистами,  придурочными лгбт-гомофилами  или злобными гомофобами, воинствующими атеистами или не менее воинствующими клерикалами...)

-  БАН.


Бан может быть применен еще по трем причинам:

1. За откровенное хамство и откровенную грубость (не говорю уж о мате и оскорблениях).... При том, что жесткое ведение дискуссии, ирония и даже уместный и органичный переход на личности, допустимы, я и сам далеко не ангел. Но есть рамки приличия. Большинство нормальных людей их представляет.

2. За откровенный флуд. В т.ч. попытки замотать рассматриваемый вопрос (повторяя и мусоля его в разных вариациях), настойчивое стремление поговорить о том, что интересует комментатора, но не имеет отношения (или имеет очень косвенное) к теме поста,  растянуть дискуссию на многие десятки комментов. Баню на третьем круге (второй еще допускаю, ибо не всегда понятно, насколько целенаправленно человек флудит).

3. За вранье и бездоказательные декларации, выдаваемые за истину и используемые для подтверждения декларативного мнения. Бан в таких случаях следует после двух моих просьб предоставить убедительные проверяемые ссылки подтверждающие мнение собеседника. Ссылки на чьи-то еще не подтверждаемые мнения и декларации не катят :) Если собеседник прекращает разговор, не сумев подтвердить свои декларации, но и не пытаясь далее бездоказательно самоутверждаться, бан не используется.

..................................................................................

Гостям же интеллигентным, честным и неравнодушным к миру и людям, стремящимся изменить нашу жизнь к лучшему, всегда рад.
Как и любителям истории (не попадающим в вышеописанные разряды), искусства, литературы, природы и вообще всего человечески-гармоничного.

(no subject)

"Самоубийство - верить в то, что смертен,
какая скука под землей истлеть.
Позорней лжи и недостойней сплетен -
внушать другим, что существует смерть.

Я ненавижу смерть, как Циолковский,
который рвался к звездам потому,
что заселить хотел он целый космос
людьми, бессмертьем равными ему.

Вы приглядитесь к жизни, словно к нитке,
которую столетия прядут.
Воскресшие по федоровской книге,
к нам наши прародители придут.

К нам приплывут на стругах, на триреме.
В ракеты с нами сядут Ромул, Рем.
А если я умру - то лишь на время.
Я буду всюду. Буду всеми. Всем.

И на звезде далекой гололедной,
бросая в космос к людям позывной,
я буду славить жизнь, как голубь мертвый,
летающий бессмертно над землей.
(Е.Е.)

P.S. Я сложно относился к этому сложному и путаному человеку... Есть, что уважать и ценить, есть, что критиковать и не принимать. Потому, не буду говорить ничего лишнего, интеллектуального. Хотя мог бы...
Просто отмечу, что многие (далеко не все) его строки были (и есть) мне близки.
знамя

О нашей космонавтике

81.95 КБ

Тюрин Михаил Владиславович, летчик-космонавт России, Герой России, выполнил два космических полета на МКС (в 2001 и 2007 гг.).
............................

— Дают задание проектировать космический корабль вне всякой концепции. Формулировка: «Делаем корабль, чтобы лететь на станцию, чтобы потом лететь на Луну, чтобы потом лететь на Марс» — вызывает, по меньшей мере, удивление. Не бывает так, чтобы одна и та же машина и асфальтоукладчиком работала, и в гонке «Формулы-1» участвовала. А нам предлагается именно это.

Проектанты говорят: надо садиться только на двигателях, то есть без парашюта. А почему? Потому что только так правильно, а не иначе. Другие же не соглашаются: нет, прогрессивно садиться только по-самолетному. И перечисляют преимущества, но все — исключительно с точки зрения техники посадки. А то, что резервных аэродромов надо всюду понастроить, а на них еще снег чистить, не учитывается. Ладно, говорят, давайте тогда арендовать военные и коммерческие аэродромы. А сколько это будет стоить? Владелец аэродрома скажет: я за три часа до вашей посадки должен перестать принимать рейсовые самолеты — оплатите издержки. Нет уж, лучше по старинке на парашютах приземляться.

И все совещания по этому поводу сводятся к пустой перебранке нетехнического характера. Никакая сторона не может привести целостную аргументацию, которая естественным образом сложилась бы при наличии системности.

Почему-то утверждают: корабль надо делать на экипаж из шести человек. Почему именно шесть, а не семь и не пять? Ответа нет. Даже в домашнем хозяйстве такой подход не встречается: «Давай пригласим в гости шесть человек?» — «Почему шесть?» — «А просто так!» Всегда есть какая-то причина: либо за столом больше не умещается, либо закуски не хватает. А скорее всего, приглашаете тех, кого хотите видеть, при заданных ограничениях. Такое ощущение, что в новом космическом корабле никто летать и не собирается. Главное — «выбить» деньги.

— Да, есть цели реальные и псевдоцели. Стремление к псевдоцели («выбить» деньги) часто оправдывают желанием получить средства для достижения цели реальной. Но в наше время псевдоцели полностью вытесняют реальные…

— Космическая отрасль должна быть настроена на достижение реальных целей, причем целью не должны быть деньги. В торговле, в коммерции — да, целью оказываются деньги. А в космонавтике целью должен быть прогресс. Тогда появятся заказчики, и деньги придут. А у нас — сначала заработать, а потом видно будет. Это совершенно неправильный, катастрофически ошибочный подход.

— Хотели капитализм — получили капитализм. Теперь, пока период дикого капитализма не завершится, так и будет. А за это время в космонавтике мы отстанем навсегда, то есть потеряем ее, сами превратимся в заказчиков.
...........................

Мы достаточно долго обслуживали нужды программы МКС, а ресурсов на развитие собственной космической программы не выделяли. При этом много говорили: «Какие мы молодцы! На нас МКС держится! Без нас в космосе никуда…». Нам вежливо поддакивали, кивали и делали свое дело: учились, строили свои космические корабли, развивали на борту науку. Мы не задумывались и не развивали новое. И вот это новое пришло из других стран. А у нас — ничего!

Совсем скоро российская космонавтика будет никому не нужна. От нашей космонавтики партнеры всё уже получили. Теперь нас можно и оттереть в сторону. Сейчас все уже имеют опыт работы на космической станции. И нас попросту не берут в будущее как ненужный балласт.
Collapse )

Наши в космосе!

82,72 КБ

79,16 КБ

63,26 КБ



Космос как воспоминание (emelind)

Книжечки беленькие, книжечки красненькие
В детстве стояли на полочке,
«Библиотека современной фантастики»…
Все угробили, сволочи.

Думал ночами бессонными,
Как буду сквозь волны эфира
Вести звездолет фотонный,
Облетая черные дыры.

Вырасту, думал, буду Мвен Масс
Или Дар Ветер.
Вырос. Вокруг одни пидарасы,
Да эти…

Вырасту, ждал, отобью Низу Крит
У Эрга Ноoра.
Вырос. Вокруг наркомания, СПИД,
Да эти, которые…

Выучусь, в детстве мечтал, на прогрессора,
Служить буду доном Руматой.
Вырос. Вокруг сплошь бычье в Мерседесах,
И все ругаются матом.

В Руматы меня не брали,
Иди, говорят, не треба.
В результате, во всю в Арканаре
Жирует орел наш дон Рэба.

В книжках один был мерзавец – Пур Хисс
(Еще бы с такой-то фамилией).
А теперь оказалось – Пур Хиссов, как крыс,
И всех они зачморили.

Навеки улыбка сползла с лица,
Я стал обладателем бледного вида.
Вместо эры Великого Кольца
Настал нескончаемый День Трифидов.

Вот тебе и Роберт Шекли,
Вот тебе и Гарри Гаррисон,
В мире, где правят шекели
Пойду утоплюсь в Солярисе.

Оказался чужой я на этом пиру
Пришельцев пиковой масти.
Тщетно шарит рука по бедру,
Ищет мой верный бластер.

Гляну сквозь стеклопакет
И, как всегда, офигею –
Вместо звезд и планет
Горит реклама «ИКЕИ».

Грустно сижу на жопе
На их табуретке фанерной.
Нынче не время утопий
Об покорении Вселенной.

Я все понимаю: Сталин,
Репрессии, пятилетки…
Но зачем мы Космос сменяли
На фанерные табуретки?
(С)

P.S. Я обычно такие объемные вещи выкладываю под катом,но в данном случае не хочу.

ЮРИЙ БОНДАРЕВ

Все знают честного и мужественного Человека,автора замечательных романов - Юрия Бондарева...http://www.peoples.ru/military/hero/bondarev
"Мы живем в безвременье, без больших идей, без естественной доброты и нравственности, без скромности и защитительной стыдливости... Наша свобода - это свобода плевка в свое прошлое, настоящее и будущее, в святое, неприкосновенное, чистое..."
Но мало,кто вспоминает,что он ещё и чуткий проникновенный новеллист тонко и пронзительно пишущий о "мелочах" пропитывающих окружающий нас мир... В ЖЖ не место для цитирования крупных вещей,но одну зарисовку я все же приведу:

Юрий Бондарев. Степь

Иногда я пытаюсь вспомнить первые свои ощущения жизни, первые
прикосновения к миру, вспомнить с надеждой, что это может мне что-то
объяснить, возвратить меня в наивную пору счастливых удивлений, смутного
восторга и первой любви, вернуть то, что позднее, уже зрелым человеком,
никогда не испытывал так чисто и пронзительно.
С каких лет я помню себя? И где это было? На Урале, в Оренбургской
степи? Когда я спрашивал об этом отца и мать, они не могли точно
восстановить в памяти подробности давнего моего детства.
Так или иначе, много лет спустя я понял, что пойманное и как бы
остановленное сознанием мгновение самого высшего счастья - это чудотворное
соприкосновение мига прошлого с настоящим, навсегда утраченного с
неудовлетворенностью, детского со взрослым, подобно тому как соприкасаются
золотые сны с явью. Но, может быть, первые ощущения - лишь неясный толчок
крови моих предков во мне, моих прапрадедов, голос крови, вернувшей меня
на сотни лет назад, во времена какого-то переселения, когда над степями
носился по ночам дикий, разбойничий ветер, мотал, исхлестывал травы под
лиловым лунным светом и скрип множества телег на пыльных дорогах
перемешивался с первозданной трескотней кузнечиков, заселивших своим
сопровождающим звоном многоверстные пространства, днем выжигаемые злым
солнцем до горячей сухости пахнущего лошадьми воздуха?..
Но первое, что я помню, - это свежесть и сырость раннего утра, сочные,
мокрые травы, тяжелые от росы, высокий берег реки, где мы остановились,
видимо, после ночного переезда.
Я сижу в траве, укутанный во что-то пахучее, теплое, мягкое, наверное,
в овчинный тулуп, сижу среди сгрудившихся тесной кучкой моих братьев и
сестер (которых у меня никогда в ту пору не было), а рядом с нами, тоже
укутанная во что-то темное (ясно помню только деревенский платок на ее
голове), какая-то бабушка, кротко-тихая, уютная, домашняя вся. Она чуть
наклонена к нам, как бы своим телом давно согревая и защищая от
рассветного холода (это вижу и чувствую совершенно отчетливо), - и все мы
смотрим как очарованные на чудовищно огромный, малиновый, поднявшийся из
травы на том берегу шар солнца, такой неправдоподобно огненный, такой
искрящийся в глаза брызгами лучей, весь отраженный на середине розовой
неподвижности воды, что все мы в счастливом безмолвии, в затаенной
ритуальной радости и ожидании сливаемся с его утренним теплом, уже
ощутимым нами на овлажненном росой берегу безымянной степной реки.
Но удивительно - как в кинематографе или во сне, я вижу высокий бугор,
траву, реку, солнце над ней и нас всех на том бугре, всех наклоненных
слева направо, темную нашу кучку, укутанную на холодке рассвета тулупами,
и бабушку или прабабушку, возвышающуюся над нами, - вижу все это словно со
стороны, но не помню ни одного лица. Лишь белое, смутное, не лицо, а
доброе пятно под деревенским платком ощущается мною, рождая чувство
детской защищенности и невнятной умиленной любви к ней и к этой прелести
открывшегося на берегу реки утра, неотрывного от неясного лица никогда
позднее не встречавшейся мне бабушки или прабабушки...
Когда же я вспоминаю этот осколочек полуяви, полусна, то испытываю
непередаваемо покойное, подхватывающее меня мягкими объятиями счастье, как
будто передо мной открылась вся доброта мира и все человеческие чувства
соединились в моей душе в тот миг поднявшегося из травы солнца,
встреченное, увиденное нами где-то в пути, в длительном переезде куда-то.
Куда?
Странно вдвойне: я помню себя все время в движении, помню освещение и
запахи, вольные, степные, но чаще уютные, успокаивающие и вместе
тревожащие душу, как ожидание переезда, ожидание медленного приближения к
невиданной и неизведанной красоте, к обетованной земле, где все должно
быть радостью.
И встает из уголков моей памяти серый, дождливый день, большой
деревянный дом неподалеку от переправы через широкую реку, за которой
туманно проступает кадкой-то расплывчатый в своих очертаниях город, с
церквами и садами, что-то не совсем определенное, четкое по предметам, но
все-таки большой город.
Я не вижу самого себя - в доме ли я или возле дома. Я лишь представляю
мокрую завалинку, наличники резные и истоптанную копытами дорогу - от дома
к реке - и чувствую лепет дождя и что меня сейчас позовут, а вокруг в
сыром воздухе теплый запах лошадей, сбруи, навоза, запах хлеба - эти
удивительные запахи, вечные, как жизнь, как движение, всегда томительно
беспокоящие меня до сих пор.
Но почему во мне, городском человеке, живет это? Вое те же толчки крови
моих предков? Уже будучи взрослым человеком, я спросил у моей матери,
когда был тот день, тот дождь, и переправа, и город за рекой; она
ответила, что меня тогда не было и на белом свете. А вернее - мне кажется
так, - она не помнила того дня, как не помнил и отец одной ночи, которая
навсегда осталась в моей памяти.
Среди темноты я лежал на арбе в душистом сене, таком пряном,
медово-сладком, что кружилась голова и вместе кружилось над головой черное
звездное небо, устрашающе далекое и огромно-близкое, какое бывает только в
ночной степи, и перед моими глазами колюче мерцали, шевелились, горели,
тайно-действенно перестраивались созвездия, среди них сияющим белым дымом
тек, двумя потоками расходился Млечный Путь, что-то происходило,
совершалось там, в темных высотных глубинах, пугающее, счастливое,
непонятное...
А внизу наша арба медленно переваливалась во степной дороге, и я словно
плыл между небом и землей с замирающим от восторга сердцем. Невысказанный
восторг вызывало еще то, что все это разверстое надо мной черно-звездное
пространство вселенной и вся чернота летней степи были туго заполнены
металлическим звоном сверчков, неистовым, страстным, не прекращающимся ни
на секунду, и, казалось мне, будто сверлило серебристо в ушах от
царственного блеска распыляющегося Млечного Пути...
И лишь по-земному подо мной лениво покачивалась, поскрипывала и
размеренно двигалась арба, пыль мягко хватала колеса, доносилось тихое,
влажное пофыркивание невидимых внизу лошадей, чувствовался запах сена и
приятного конского пота. Эти привычные звуки и запахи возвращали меня на
землю, в то же время я не мог оторваться от втягивающего своими
необъяснимыми звездными таинствами неба, испытывая почему-то неизбывную
радость перед непонятным миром до сладостного комка в горле. "Я всех
люблю, - думал я. - И все тоже любят меня. И так будет всю жизнь".
Потом рядом со мной зашевелился отец, и я услышал возле себя заспанное
его покрякивание, ощутил запах его табака, одежды, знакомый и терпкий;
отец, смутно чернея, сел на сене, поглядел по сторонам, на едва белеющую
дорогу, осторожно взял винтовку и двинул затвором с легким железным
стуком, вынул обойму и вщелкнул ее опять, проверив патроны, протерев их
рукавом. Затем отец вполголоса сказал матери, что впереди станица и в ней
пошаливают: три дня назад там убили кого-то. Я замер, закрыл глаза. Только
через несколько лет я выразил словами тот миг нарушенного равновесия,
спросив его, убил ли он сам когда-нибудь человека? И как это было? И
страшно ли убивать? И зачем?
В двадцать один год, вернувшись с войны, я этого вопроса отцу уже не
задавал.
Но и никогда потом в жизни не повторялось того единения, слития с
небом, того немого восторга перед всем сущим, что испытал тогда в детстве."