Tags: творчество

Обещала не копировать сюда тексты, но решила, что кое-что стоит. Чтобы не потерять.

Щёлк, щёлк... Этот мерный непрекращающийся стук действует на нервы. К нему привыкаешь, но он все равно врывается в мозг, чтоб вызвать легкое раздражение. Особенно ночью, когда улица стихает.
Даже ночью стоит жара. Легкое дуновение ветерка не спасает. Но стоит ему появиться, и ветки плотно растущих деревьев за окном начинают тревожно биться об стекло.
Она сидит в тишине. Вентилятор работает, но кажется, что лопасти его не двигаются. А может быть, их просто нет? Жарко даже пошевелиться. Мокро, липко, спать не хочется: сон в таком состоянии приносит не облегчение, а мучительный похмельный туман. Однако в какой-то момент сидеть больше невозможно, и она ложится. Там, на кровати, спит кто-то чужой и родной одновременно. Можно погладить его по волосам, он перевернется во сне и обнимет, чтобы снова крепко заснуть. Его не смущает жара, его сон всегда крепок и стабилен. Как он сам. Минимум эмоций, максимум действия. Ей хочется поговорить, но она знает, что ему рано вставать, поэтому остается только лежать и молча смотреть в потолок. Слезы сами текут из глаз, она измучена ими, и пытается заснуть. Мерцание экрана телефона ненадолго отвлекает от мыслей. Она читает книгу о мозге. О том, как все эти ниточки внутри управляют ее настроением. Книга интересная, но не спасает от ужаса, сдавившего горло, от которого постоянно тошнит. Этот город поглотил ее. Даже не город – а эти четыре стены. И окно. И мерный стук за ним. Еще немного и, кажется, сойдешь с ума. Но почему-то не сходишь.
Наступает шумное утро, за окном непрерывным потоком несутся машины, и в адской какофонии звуков просыпается солнце. За окном не меняется ничего. Изо дня в день. Из ночи в ночь.
В одну из таких ночей она стоит у обитой тканью двери. У нее есть ключи. Она может открыть дверь. Она тихо поворачивает ключ. Открыла. Но если толкнуть вперед, замок щелкнет. И тогда, может быть, проснется он. Она стоит, прижавшись лбом к двери, и вспоминает детство. Мальчик позвал ее в кино, но она боится сказать об этом строгой маме. Рано утром все спят, а она стоит у двери, прижавшись к ней, и не знает, что делать. Тихо уйти нельзя. А если и уйдешь, что дальше? Крики, ругань, боль. Сейчас уйти было проще. И она обязательно уйдет. Но не прямо сейчас. Тихо развернувшись, она снова ложится в кровать. Гладит его плечи. Он не проснется. Его сон крепок и стабилен, как он сам.

(no subject)

Хотелось летать и делиться пластинками,
Белыми вьюгами, тонкими льдинками,
Северным Полюсом, Полюсом Южным,
Только вдруг всё оказалось ненужным.

И я посылаю в космос сигналы,
Ждут корабли, а мои интервалы
Всё больше, всё тише, и тает ответ:
- "Ты слышишь? Ты помнишь? Ты видишь?"
- "Нет"

(no subject)

Озябшая осень пахнет яблоками. Яблоки сушат, яблоки варят, яблоки пекут. Хрустят их сочные бока, наполненные морозным воздухом.
Пять минут до будильника. Рука как перископ изучает прохладу внешнего мира за пределами уютной обшивки одеяла. Утыкаюсь в подушку. В сладкой дреме видятся яблоки на солнце. Солнце пронизывает их насквозь и наконец само становится яблоком. Большим и красным. Пора вставать.
alexandreev

Меня не существует

Меня не существует.
Есть только оболочка, наполненная содержанием, корни которого давно затеряны в одном из апрелей. В погоне за бесконечным поглощением информации я развила вторую космическую скорость и вышла за пределы той личности, которая когда-то была мной.
Меня нет.
Мое тело наполнено бесконечными шпалами, черными от пропитки, которая течет во мне вместо крови.

В то время, когда я с невероятной быстротой тянулась вверх, неизбежно произошла передозировка. За полгода я впихнула в себя информации больше, чем может воспринять человек за несколько лет, а то и десятилетий. Но я была счастлива жить в этом наркотическом угаре.
Я очень старалась. Я хотела вжиться в новую оболочку, потому я не думала ни о чем, кроме этой единственной цели, которая постоянно утекала сквозь пальцы.

Я хотела стать одним целым с тем, кто был неделим как монада и совершенен как вещь в себе. С тем, кому были чужды человеческие чувства. Он был инопланетным существом с вечной отрешенностью во взгляде.
Я всегда любила ставить себе недостижимые цели. Я еще не понимала, что боль будет разъедать меня изнутри, когда я, катаясь по полу, захочу умереть и не смогу.

Я молилась ночи напролет, а потом поняла, что Богу на это плевать, и перестала молиться. Тогда я стала читать Лема, и он заменил мне религию. Иногда бывали дни, когда я не ела, а только резалась в «Кармагеддон», с удовольствием разбивая машины и размазывая пешеходов по асфальту, и жалела, что реалистичности в этой игре не так уж много.
А когда я выползала на улицу, то кружила с сигаретой по весенним грязным кварталам, и не понимала, куда девать себя, если с собой больше жить невозможно. И что делать, если каждая мысль причиняет боль, если хочется выключиться и не просыпаться, если тошнит от каждой минуты существования? Сил было мало, и таблетки притупляли жажду покончить со всем разом. Хотя вру. Просто я всегда была трусом. Пить было нельзя, и это было слишком тяжело. Тогда я, помучавшись, бросила таблетки.

Годы шли, счетчик времени неумолимо наматывал километры. А вместе с ним шагала эти километры и я: по путям, по улицам, по промзонам, по полям и лесам. Везде, куда звал меня он. Я продолжала поглощать информацию, только уже чуть медленнее. Я привязывала себя впечатлениями, травилась эмоциями, заливая их алкоголем, и все больше понимала, что мне не выбраться. Люди, стоявшие у меня на пути, сметались очень быстро. Мне жалко их всех, решившихся побороться с тем, что выше меня самой.
Выхода не было, и в этом греющем своей безысходностью дурмане я проводила время, которого не существовало. Точнее, оно текло так эфемерно, что я не понимала, куда уходили часы, дни и годы. От выходных до выходных, и от лета до лета.

Иногда, теплыми ночами, мы проводили это несуществующее время в Шереметьеве. Почему-то оно манило как наркотик. Лежать в высокой траве и смотреть в звездное небо, попивая вино. Ждать, пока внезапно одна из звезд не станет увеличиваться в размерах, превращаясь в очертания крылатой махины, разрезающей огнями ночь. Ближе, ближе… Кажется, будто сейчас эта многотонная птица рухнет на тебя, и последнее, что ты увидишь, - этот нестерпимо яркий свет и шум двигателей. Прекрасная смерть. Но птица садится плавно и мягко туда, в неведомое пространство за забором, и тишину снова нарушает только гул машин на шоссе.

Внутри меня всегда теплился огонек надежды на то, что я все-таки существую. Я есть, я могу быть собой, я спасусь. Но чем дальше, тем больше я в это не верила.
Мы лежали в траве и говорили, как всегда, обо всем, что уже сто раз сказали друг другу. О том, что ничего не меняется, и о том, как комфортен этот покой. Не нужно ничего придумывать и недоговаривать. Говорить вообще было не нужно, просто нам нравился сам процесс обмена словами. Всегда ведь приятно общаться с тем, с кем почти не бывает разногласий, и твои мысли как эхо отражаются в мыслях другого. Иллюзия счастья.
Мы разговаривали, время текло, а за забором, с той стороны, где исчезают птицы, стоял ты. Я еще не знала этого, и даже не чувствовала.
Но за забором тихонько стоял ты.

27.02.15
alexandreev

Марк Шагал, или заметки сумасшедших путешественников.

С этого рассказа я пожалуй, начну публиковать свои путевые заметки о нашем путешествии в начале июля, ибо давно пора. Оно было очень насыщенным, и по порядку мне публиковать не хочется. Что-то я копирую с блокнота, что-то напишу заново здесь. Главное - не остановиться :)
***

В Витебске, насмотревшись на красоты Славянского базара, мы купили почему-то не лён, а репродукцию картины Марка Шагала "Над городом". Черт его знает, что в этом больше было виновато: любовь к Шагалу, или к еврейской музыке, доносившейся из колонок. А может быть, всему виной любовь к спонтанным покупкам в Беларуси? Так или иначе, но дело было сделано. И только когда я тащила по жаре репродукцию 30 на 40 на берег Двины, чтоб искупаться, я начала понимать, что сделала что-то не так... Collapse )


summersence

(no subject)

Бывают моменты запоминающиеся. А бывают моменты, болезненно застревающие в памяти сладкой занозой. Я могла бы сказать, что всё путешествие на Байкал было таким, и не сильно соврала бы, но и в нем были моменты, заслуживающие отдельного места в сердце.Например, вот это место на фотографии:





Наше путешествие по Кругобайкалке подходило к концу. Это стало понятно по всё отчётливее слышимому гулу Транссибирской магистрали в нетронутой тишине байкальской природы. В Старой Ангасолке мы сунулись было в Музей Рериха, который рисовал здесь бесконечные голубые горы, но он был уже закрыт. Тогда мы купили что-то в местном магазинчике (магазины - роскошь для Кругобайкалки; здесь, в основном, находятся только базы отдыха) и пошли ставить палатки. Встали мы прямо у воды, под насыпью железной дороги.
Я не могла снимать, и это мучало меня: фотоаппарат умирал на глазах. Удалось сделать только два кадра, один из которых я приложила выше. Но и этот кадр, "вытянутый" позже в редакторе, очень мне дорог. Зато я могла впитывать глазами, и я это жадно делала. Голубые горы, будто сошедшие с картин упомянутого художника, таяли в легкой мгле... Всё наше путешествие дымка от горящих лесов на другом берегу (как нам сказали местные) сопровождала нас, а потому мы не видели противоположный берег. Байкал казался поистине бескрайним морем. Теперь дымки почти не было и можно было смотреть на горный пейзаж вдалеке.
Байкал был совсем тихим и ледяным. Мы, как обычно, взяли воду прямо у берега, и Миша сварил традиционную гречневую кашу с тушенкой, практически единственную нашу пищу на Кругобайкалке. Особенным удовольствием был чай после нее. Не спеша, греясь об жестяные кружки в вечерней прохладе, наступающей в этих местах всегда резко, мы говорили о впечатлениях дня, о планах на завтра, обо всём. Иногда просто молчали.
После ярко-розового заката появилась луна. Засияла ярким светом и провела дорожку по еле движимой воде. Зрелище вокруг стало завораживать меня всё сильнее, и я не смогла сидеть на месте. Взяла плеер, который в отличие от остальных приборов всё еще держал остатки батареи, и подошла ближе к берегу, к камням. Мне хотелось впитать в себя всю эту пронзительную последнюю ночь до конца.
Вдалеке вспыхивали и мерцали огоньки - это была Слюдянка, конечный пункт Кругобайкалки. Все вокруг утонуло в голубом мраке, и только эти огоньки притягивали взгляд своим хрустальным светом. А Транссиб шумел всё сильнее, хотя поездов по-прежнему не было видно. Ты просто чувствовал, что там - цивилизация, большая дорога, большие города. Там - конец райскому блаженству, в которое ты случайно попал на минутку, но еще можешь продлить его прямо сейчас, в эту ночь.
Плеер стоял на случайном воспроизведении. Включилась песня Brainstorm - Maybe, и я вдруг отчетливо ощутила, будто слушаю ее в первый раз. Каждый аккорд, каждое слово, каждая нота, так подходили ситуации, что я жадно впитывала их вместе с атмосферой вокруг. Все было идеально. Грустно и счастливо. Как и бывает в такие минуты.



Потом была зубодробильная, самая холодная ночь в палатке, когда мы не могли согреться, потому что у нас был один спальник, а второй был слишком маленьким, и мы им укрывались. Промокшая насквозь от ночной росы палатка. Раннее утро, и внезапный поезд, пришедший опять по своему внутреннему расписанию, на который мы бежали, внезапно увидев его в просвете скал; бежали так, что холодный утренний воздух раздирал нам легкие, а потом оказалось, что куча туристов и детей садится на него же, и можно было так не спешить...
Мишка, который умудрился сбегать выбросить мусор, пока мы все садились в поезд. Слюдянка, дождливая, каменная, холодная. Тепловозы ВЛ-80 на станции: мощные, огромные, БАМовские. Последний взгляд на Байкал из электрички в Иркутск. И, наконец, снова сам город. Дождливый, простуженный, как я тогда. На последние деньги купленная книга "Сибирское окно", и поезд, четыре дня везущий нас в Москву. Доширак на последние 20 рублей. День Рождения в поезде. Прекрасно.

Если бы меня спросили, что бы я хотела сделать, зная, что жизнь подходит к концу? Я бы ответила, что поеду на Байкал. Все равно после смерти мы окажемся там. Но только если будем хорошими и чистыми, как его бесконечная прозрачная гладь.

Григорий и пирог by sd3

Заметки из жизни композитора Н.К. Метнера. Продолжение.

Рахманинов любил Метнера и всегда старался продвигать его произведения. Бывало, принесет целую пачку нот учредителям концертов и наказывает строго-настрого, чтоб только Николая Карлыча весь концерт играли!
А сам в гости к Метнеру спешит. Николай Карлыч, как известно, был натурой возвышенной, склонной к философским размышлениям. Нальет, бывало, кофию Рахманинову, сядет в кресло-качалку, и давай размышлять о музыке, о модернизме, да о высоких сферах. А Сергей Васильич сидит и Ивановку свою вспоминает... "Как там посевная-то нынче? Нормально идет? А сеялок сколько купили, интересно... Всё ли я заказал? Самый сезон...". Вдруг его мечтания прерывает недовольный голос Николая Карлыча: "Ну что же вы, Сергей Васильич, я ведь вас пятый раз спрашиваю, что вы думаете о проблемах гармонии?". А Сергей Васильич рассеянно извиняется: "Дык я ведь это... да я... Меня ведь ждут, дорогой Николай Карлыч, пора мне в Ивановку ехать, простите. Зайду в другой раз!". Хватает шляпу и бежит к своему автомобилю, весь красный от смущения. Но как только садится за руль, сразу же спокойная улыбка озаряет его лицо. Любит он погонять немножко. Недаром в Ивановке народ говорит частенько, когда он проезжает на своей машине, оставляя за собой клубы дыма и пыли: "А Сергей Васильич-то рулит!".

***
Начало заметок из жизни композитора Н.К. Метнера можно почитать тут :)
http://users.livejournal.com/_smile007_/372900.html
summersence

Первым делом, первым делом самолеты...

Почти неделю назад я побывала в Шереметьево. Но не в самом аэропорту, а на глиссаде. Это настолько поразило меня, что я до сих пор отойти не могу. Когда прямо на тебя снижается огромный самолет - это непередаваемо.... Хочу туда снова! Мы там просидели в траве всю ночь, жаль, что самолетов было немного, так как с раннего утра полоса начинает работать только на взлет. А взлетают они уже гораздо выше :)
Я даже перестала бояться самолетов, скорее, мне хочется попробовать наконец, что это такое. Последний раз я летала в глубоком детстве.

В таких условиях у меня ничего не получилось с фото, потому, предлагаю вам поверить, что пятно слева от глиссадных огней - и есть офигительный и красивый самолет :)
 photo IMG_9011mdfd_zpsd3766ef0.jpg

Ну, а еще у меня тут зарисовка однажды утром, под влиянием всего этого, родилась, и кому интересно - под кат:)
Collapse )
Григорий и пирог by sd3

Bring On The Night - The Police. Перевод песни.

Давненько я не занималась переводами песен, а тут что-то снизошло, видимо от температуры и простуды :)
Кстати, Стинг тоже преподаватель, как и Марк Нопфлер, поэтому тексты у него не менее интересны. Нравятся поэтические нюансы.
Перевод мой весьма вольный, но у Стинга он тоже написан не совсем в рифму и разнообразен ритмически. Песня же :)

The afternoon has gently passed me by
The evening spreads its sail against the sky
Waiting for tomorrow
Just another day
God bid yesterday goodbye

Bring on the night
I couldn't spend another hour of daylight
Bring on the night
I couldn't stand another hour of daylight

The future is but a question mark
Hangs above my head there in the dark
Can't see for the brightness
Is staring me blind
God bid yesterday goodbye

Bring on the night
I couldn't spend another hour of daylight
Bring on the night
I couldn't stand another hour of daylight


Collapse )

Григорий и пирог by sd3

Заметки из жизни композитора Н.К. Метнера. :)

Метнер и Рахманинов

С.В. Рахманинов и Н.К. Метнер, как известно, были закадычными друзьями. Только очень уж разными по натуре своей. Бывает, придет Сергей Васильич к Николаю Карлычу, хлопнет его по спине, и скажет: "Коля, бросай-ка ты свои муки творчества! Пойдем лучше в кабак!". А Николай Карлыч только посмотрит на него презрительно, и давай дальше контрапункт свой строчить. Сергей Васильич тогда ухмыляется и говорит ехидно: "Да ведь ты даже курса по нему не кончил!". Метнер совсем мрачнеет и уходит в свой кабинет, дальше сочинять "Сказки". Но вечером сядет, выкурит трубку, подобреет и надпишет одну "Сказку" сверху - "Моему другу, С.В. Рахманинову посвящается"... Потом улыбнется, и чинно ляжет спать.
А Сергей Васильич придет разгоряченный к себе домой из кабака, вспомнит вдруг о Метнере, достанет ноты с рояля, выведет корявым почерком: "Любимому другу, Н.К. Метнеру", и завалится тут же спать, не погасив свет.
Вскоре, после шумного успеха своих "Колоколов" подошел Рахманинов к Николаю Карлычу, и шепчет ему на ухо с замиранием: "Ну как?". Метнер только хмыкнул в ответ, и говорит не спеша: "Неплохо, неплохо...". Сергей Васильич в ярости уходит. Так и живут.

Метнер и Прокофьев

У Николая Карлыча часто бывало несварение желудка. Мучался страшно, злился, но никого к себе не подпускал. Тогда его жена всё же собиралась с духом, брала из тайника ноты Прокофьева, и шла к нему в спальню на цыпочках. Положит, бывало, тихонько на стол и бегом обратно. А Николай Карлыч поворочается-поворочается недовольно и сядет грузно на постели, да как заметит вдруг ноты на столе! Мигом лицо его вытягивается, хватает он Прокофьева и бежит из комнаты восвояси. Через некоторое время возвращается без нот, веселый и довольный, и садится писать свои сонаты, как ни в чем не бывало. Вот она, великая сила искусства!