В (_shogun) wrote,
В
_shogun


Рим (искажения воображения)

Тринадцать квадратных сантиметров тепла – ровно столько дает нам свобода от необходимости мыслить. Крошечный участок доисторического тела природы раскрывает свой незримый потенциал навстречу обещаниям тонких пальцев.

Тринадцать, но не больше. Цифра это взята не с потолка, а родилась самопроизвольно в уме экспериментатора. То есть это была ее воля, а значит с ней не поспоришь, остается только принять, либо спрятать в далекий темный ящик до лучших времен.

Исписано полторы сотни страниц, труд завершен, собака сгрызла свою кость и улеглась посередине между ногами и несуществующим камином. Слова изливаются легко и свободно, иногда останавливаясь, чтобы передохнуть и пополнить свои запасы. В словарях их насчитывают десятки тысяч, но многие из них даже не знакомы друг с другом, хотя если их познакомить, то выяснится, что они когда-то пересекались на чьей-то вечеринке или, может быть, похоронах.

Итак, собака, исписанные страницы, погасший огонь и человек в шерстяных мыслях кутается во вчерашний день. Он ослаб и пьет горячий чай с малиной, принесенной другом. За окном два забора неспешно смотрят на закатившееся солнце и привычно перегавкиваются через своих собак.

"Колено, арбитр" – вплывает в сознание человека подле собаки. Два слова встречаются и образуют пару. Казалось бы: люди встречаются так же – случайно, и вроде бы нет. Даже при легкой вскользь-встрече между словами-людьми возникает хотя бы мимолетный смысл. Будет ли это футбольный арбитр с болящим коленом или коленопреклоненный третейский судья, ждущий решения своей возлюбленной – решать тому, кто слова эти услышит или прочтет. Самим же словам это неведомо, они просто оказались рядом по чьей-то прихоти или вовсе по воле случая. И здесь возникает вопрос: случай волит, т.е. рождает направление, как возможность для будущего действия, и проявляет свою волю – ищет инструменты для реализации. Но чем человек хуже случая? Почему он не способен распознать эту вне-волю и решить что ему делать: подчиниться или противопоставить свою волю той, внешней? Этот вопрос открыт.

Собака садится и увлеченно усердно чешется, потом подходит к человеку и кладет морду ему на колени. В его голове камин сменяется видом из окна на грозовое горное небо и ласковой ладонью подруги на затылке. Они смотрят не говоря ни слова, кошка, предчувствуя непогоду забралась на колени и свернулась не ее шерстяной юбке. Пахнет глинтвейном и легкими цветочными духами. Слышится раскат грома и он вспоминает как прятался от грозы под табуреткой и мамины руки, держащие буковки эрудита.

Теперь в его руках топор, приятная тяжесть оттягивает ладонь, приятная усталость лесоруба разливается по телу, как тепло печи прорастает сквозь воду для каши или супа. Деревянный пол и густой воздух, соединяясь под ногами, создают подушку, на которой лежит его голова и руки. Подруги нет, она ушла в магазин за хлебом и сливочным маслом. Под плетеным деревенским половичком лежит письмо от друга из далекой страны. Оно вылеживается и настаивается, чтобы напитаться ценностью отложенного. По скрипу двери он понимает, что и сегодня письмо останется не прочтенным, как и два других – одно за печкой и другое в подвале, под бутылью с прошлогодним вином. Дом признает хозяйку и сразу меняется: становится теплее и уютнее, наполняется запахами и неторопливым домашним шумом, голосами и соприкосновениями тел, посудой на столе и мерными приготовлениям к вечерней еде.

Между двумя точками проходит линия, но не прямая, как хотелось бы думать, а несколько более замысловатая – часть сложной математической кривой, представленной для зрителя, однако, лишь небольшой частью дуги. Мяч катится мимо нее, изготавливаясь к тому, чтобы попасть в сетку, но тут в дело вступает наш арбитр с коленом, своим решением (импульсивно принятым под влиянием вчерашних событий) отменяющий покупку и присуждающий все права на мяч маленькому мальчику лет восьми. Таким образом двадцать два молодых сильных мужчины остаются в недоумении, зато у мальчика появляется шанс. Пусть один из сотни, но этого ему будет достаточно, чтобы не прыгнуть с моста в день своего тридцатипятилетия и не стать героем песни, а затем и пьесы.

Вместо этого он сидит ночью у костра вместе со своими друзьями, разливая половником глинтвейн по кружкам, мимоходом с теплотой вспоминая печь, камин и горячую ладонь подруги в своей, затем письма друга и трехмесячное путешествие по пустыне Такла-Махал, из которого кто-то из них вернулся, а другой остался еще на год или два жить у монахов и питаться диким рисом. Треск поленьев и обжигающая стенка кружки в руках возвращают его в лес, к рассказу о поездке одного из его друзей к монахам на границу пустыни Такла-Махал.

Одна звезда превращается в пять, в следующее мгновение их уже невозможно сосчитать. Его голова лежит на коленях подруги, в его руках какой-то предмет, пусть это будет кольцо сушеного яблока или бутылка с водой. В правой части его поля зрения храм с дыркой в крыше и крысами у подножия, в левой – проходящие мимо пешеходы, он вспоминает на мгновение как в другое время и в других обстоятельствах они (но другие они) лежали на траве, глядя на облака и три первые звезды, пели песни, слегка соприкасаясь руками или по крайней мере мысленно дотрагиваясь друг до друга. Он различает теплоту коленей и мягкое неуверенное: пойдем? Нет, полежим еще немного, тут хорошо. И тут же другое воспоминание, но уже о будущем, возникает в его голове – как он сидит один в кафе и записывает воспоминания какого-то не существовавшего человека за полгода до того, как эти воспоминания станут актуальными.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments