В (_shogun) wrote,
В
_shogun


кусочки псевдо-историй

Шел дождь. Солнце лилось прямо в предусмотрительно подставленные стальные ведра. Ученики быстро накрывали их крышками и уносили в дом. Когда все имевшиеся в доме вера были до краев наполнены и аккуратно составлены в полуподвале, архитектор объявил обед. Ели неторопливо и вдумчиво — так, как всегда едят во время долго дождя. До среды дел теперь не предвиделось. По утрам можно было выходить подстригать тюльпаны или толочь воздух в деревянных кадках, чтобы забродив он к осени дал пусть не слишком изысканное, но добротное, домашнее топливо для вечерних рассказов. Ребята любили собраться вот так вечерком при свете камина и попарить в пространстве совместного воображения. Реки струились, земля теплела, воздух нагревался и густел. Его разрезали на части и подавали неостывшим к свежезаваренному чаю из новостей.

Броневик вынырнул из ближайших зарослей и устремился к нему, выхватывая на бегу разную мелочь из карманов и бросая ее прямо на землю или на заботливо разложенную подстилку. Огнеед усмехнулся. За свои двадцать с небольшим он повидал и не такое. Он бережно расстегнул рубашку, снял часы и положил их в карман лежавших неподалеку синих джинсов. Кепку он решил не снимать, она не помешает. Разбег, привычный мощный толчок в спину и лучезарное сияние солнца в правом глазу. Полет удался: в руках он сжимал заветный диск, рот его расплылся в довольной улыбке. Да, навык он не потерял. Броневик теперь шел медленнее, почти крался, видимо запас товаров подходил к концу. Огнеед посмотрел на него искоса и ласково пнул в колесо. «Ничего, ничего» — ласково пробормотал он, — «сейчас мы тебя покормим и будешь ползать как новенький». Он достал губную гармошку и заиграл.

Кудрявая трель протиснулась в дверь. Та была не заперта, а лишь слегка прикрыта. Трель прислушалась. В доме было тихо и как-то синевато. Она топнула ногой, почесала за правым ухом, сделала круг и окончательно вошла. Теперь это был Дом. Настоящий, крепкий, слегка сутулый, скуластый и загорелый. В нем дышалось. Трель подмела пол и вытерла пыль со стен, добавила немного зеленого и красного тут и там, пару аккордов и звучный наполненный, богатый тон. Расширила окна и переместила входную дверь и пару комнат. Дом крепчал и терпел, он знал. Трель лизнула его в щеку и поцеловала в губы. «Теперь ты готов» — шепнула она,- «пожалуйста, вымой посуду».

Полет продолжался нормально. Вот уже больше полувека никто никого не слышал, да в этом и не было необходимости. Язык упразднили почти сразу после старта. Варился суп, в нем плавали кусочки спаржи и столетнего дуба. Плоскостопие больше не считалось болезнью, и даже придавало некоторой пикантности его обладателям. Широкие носы и английские котелки снова входили в моду. Молодой, едва оперившийся лейтенант, вошел помахивая хвостом в залу и ловко вспрыгнул на потолок. Пошарив вокруг себя руками он извлек из-под лавки мундштук и кошку. «Полинезийская. Вот это удача!» — подумал он и спрятал кошку в бумажник. Мундштук он заткнул себе за ухо и почесал большим пальцем гортань. Эта привычка осталась у него еще с детского сада, хотя и несколько трансформировалась. С противоположного конца в зал вползла официантка и стала медленно кружить вокруг центральной колонны, разбрасывая шкурки от бананов. Одна из них упала рядом с ним и он тут же схватил ее и сунул в бумажник рядом с кошкой. Кошка поморщилась, но ничего не сказала.

Великолепный, триумфальный, орбитальный и просто умопомрачительный василиск смотрел в окно, под которым собралась уже изрядная толпа. Гуси, курицы, цуккини, лебеди, трусы, ползуны и еще какие-то приспешники колыхались и квакали. Они его не волновали, он привык. Его внимание отвлекало другое — пульсация. Что-то едва заметно пульсировало на самой окраине его сознания и он вот уже бытый час тщетно пытался представить что. Набегающие волны были разной частоты: некоторые непотребно грязные, другие — напротив, чуть не блестели от гордости и трех бутылок первосортного лака. Он подумал о колонизации, но вряд ли она могла оказаться действенным средством — уж слишком банально, у всяких вредных тварей уже давно выработался иммунитет к ней. Вокализация? — Сомнительно, она еще не прошла всех клинических испытаний и ее рекомендовали лишь в крайних случаях. Может быть песок? Просеять его медленно сквозь время, пустить слегка на самотек, и если грамотно подставить в нужный момент ножку и как следует его напугать может получиться весьма недурно. Он вооружился легой лопаточкой и телегой и отправился на сеновал.

Полисимфоническое звучание рассыпалось в любезностях и всячески заискивало. Оно знало наперед куда именно стоит уколоть ее самолюбие, чтобы добиться своего: печень, рука, ладонь, левый мизинец ноги и кончик хвоста. Несколько простых укусов и добыча падала без ног и почти без чувств. После этого можно было рассказывать ей любые сказки и даже иногда читать стихи, если сесть на достаточно безопасном расстоянии. На этот раз жертва оказалась из строптивых и живучих, таких лучше бросить еще в самом начале, не доводя дело даже до увертюры, но уж больно было голодно и хотелось погалдеть. Жертва сделала еще один противотанковый зигзаг, плюнула, сделала ложный выпад и, неожиданно споткнувшись, пробормотала молитву. Ветер был не в ее пользу, ночь убывала, колос наливался все сильнее и сильнее, заполнив уже половину неба своим сиянием. Рассвет дважды посмотрел в ее сторону (второй раз с явным то ли сочувствием то ли неодобрением) и отвернулся, это было не его полушарие. Жертва вскинула передние лапы, блеснув идеальным алым маникюром и исчезла.

Ворох цилиндров и разнообразных копий монументальных дельфинариев смотрел на кого-то в упор. В ухе стрельнуло и покосилось, голова склонилась чуть набок и почти не шевелилась. Месяц медленно выползал в поле, стелясь вдоль травы и стараясь не загородить собой деревья. Те прятались за траву и муравьев. Муравьи, как всегда, исправно делали свое дело: плели, пели и радостно матерились. Круг постепенно становился все более четким и чуть зеленел под натиском неумолимых. Неумолимые больше не прибывали, но как-будто присутствовали все в большей и большей степени, заполняя собой весь эфир, слушая его же одновременно. Нет, какофонией это не назовешь, скорее полисимфонией или раздражающей трелью, если хотите. Залаяла собака и сразу стало понятно, что пора по домам.

Во французском изложении этот миф представляет собой посредственное и немного натянутое изложение повести о трех недалеких братьях близнецах. Расстояние между ними едва ли превашало триста метров — так, что каждый мог легко видеть другого, если, конечно, не выдавался туманный день. В таком случае имприходилось пользоваться импровизированными рациями или царевнолягушками, которые в то время как раз появились на прилавках. Они никогда ничего не ворошили, лишь изредка ворковали и плели сети, чепухали или стояли порознь, как древние могучие дубы. Никто из них не пробовал ни золотых яблок ни нежных ароматных молочных персиков или поросят. Они были аскеты и стреножили своих коней лишь когда разыгрывался настоящий штиль. В остальное время те паслись мирно, никому не причиняя вреда или морали. Случилось так, что однажды мимо ехал бедняк и понадобилась ему зачем-то то ли шаль, то ли шляпа. Он остановился и попросил напиться, да так и остался.

Владение левой рукой считается редким искусством, а, возможно, даже даром. У всех обычно либо правая либо средняя нога выполняют ту же работу. Но у этого парня дар был, и был нешуточный. Он и гири поднимал, и веки, и гироскоп со дна реки, и сундук с золотом однажды из-под земли вынул. Все — задней левой, да как виртуозно. А уж как он писал! Прислонится бывало к столу и чешет, чешет — почем зря что чушь выходит — ладно и скройно как! Как по маслу и по сердцу табак. Лапти у него тоже были, что надо — это зайцы принесли ему свежего лыка (он менял его на морковки и свежий newsweek), он из него скроил и связал себе настоящую непромокаемую и непромерзаемую утварь, вместилище, приют для своих, по правде сказать, тощих ступней. Но в селе его любили. Он пел и плясал по выходным в своих парадных, расписных лаптях, на потеху и радость проезжавшим мимо девкам и дамам из высшего света. Те пялиись и старались дать ему кто бублик, а кто морскую свинку. Так и жил он, пока не нашел в лесу на дороге три гвоздя.

Камердинер был тяжел и упрям как танк и обладал не менее тяжелой поступью, поступью моряка или предвещателя плохой погоды и неурожая. Хозяин его недолюбливал и слегка побаивался, поэтому не появлялся дома иногда целыми неделями. Жил у друзей и женщин, спал по клубам и кабакам, ходил на лево и вперед, впадал в бешенство и травлю анекдотов, зависая время от времени под самой крышей. Когда же ему приходилось возвращаться домой, чтобы сменить костюм к вечернему приему, он набирал в рот воды и стучался тихонько у задней калитки, где его поджидала некая молодая особа. Особа была не особо богата или скромна, но отличалась редким самообладанием и остротой языка, за что камердинер ей прикрикивал, но на откровенную конфронтацию не шел. Увидев щель в калитке и легкий ворох ее волос, он проскальзывал за плетень и плелся за ней, ухватившись за край корзинки — так научила его прабабка. Камердинер в это вемя спал или делал уроки, не на шутку озабоченный целостностью своего сознания.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments