В (_shogun) wrote,
В
_shogun


Первые страницы псевдо-книги (2)

Грандиозный размах филантропического удовольствия восходит своими руками к древним практикам шаманского песнегуляния и ритуалам древних готтентотов. Флорентийские деятели земледелия и ручной филигранной выделки изящных шкурок знали некий секрет, который позволял им при всей видимой легкости жизни постигать самую глубинную сущность философии троекратного ура. Что уж говорить об их треугольных практиках и культуре речи. Слова вытекали плавно, как вода выплескивается из желоба мельничного колеса на мелководье. Трубадуры будущих побед своих господ, эти древние зодчие не знали ни сна ни отдыха, стремясь остаться в веках камнями своих стен и мечетей, ознаменовавших культурный расцвет цивилизации майя. Однако, испанские завоеватели были совсем другого мнения, они свято верили в силу своих черных волос и дерево Ву, из которого изготовлялись мачты и паруса их кораблей. Флибустьерами и торговцами разъехались они по всей известной и малоизвестной вселенной, погоняя взмыленных коней в паровых машинах. Кормилица мать их, королева, знала как развлечь своих мужчин, устроив им настоящий полет к мирам неизведанным, опасным и настолько пурпурным, на сколько позволяла палитра Веласкеса. Врата открывались одни за другим, пропуская через себя гомон и рокот толпы, рвущейся на звуки органа и стремительную красоту башен нового храма святой семьи. Камни опустели и пошершавели, обнажив скупую природу своего создателя и владыки. Веками обтачивали их мужчины своими подошвами и женщины своими мякгими руками, принося им хлеб и молоко, лаская и придавая им форму своих мечтаний.

Где еще как не в этом новом дивном мире жить вам, креолы? Фантики больше не приносят радости, разлетелись по миру в надежде на спасение, ведь ураган уже близко, уже дышит им в спину легким бризом, щекоча кожу и унося с собой воспоминания и легкий запах сафьяна. Филантроп в мире занимает особое положение. В его руках и корзина, и молоко, и коза. Каждый норовит откусить себе кусочек пожирнее, получше, почернее, радуясь, если филантроп оступился, запутался, заглох. Варенье и мед, намазанные на хлеб становятся новым, еще не виданным до селе чудом, овальным кусочком наслаждения, источником дивных грез и желтого света надежды, отрадой утробы, нутра, сердцевины души (особенно если с маслом). Аист и всякая другая птица давно знают, что надо приносить домой. Но знаем ли мы – дети солнца и полыни? Врем, – знаем! Никуда же нам не деться ни от того, ни от другого. Так пусть же уносят чувства ностальгию и крылатые модели наших домов. Нам больше не нужны руки и искусственные конструкции, наше оружие – мозг и паховая связка, воля и запах сирени, проникающий через кожу в подсознание. Думать, что можно не думать – какой вздор и чешуя! Филателисты трепещут! полное собрание сочинений Генри Миллера похоже на полдень, такое же плотное и сероватое, сочится красной икрой и прямоугольниками. Тук-тук-тук. Фланёр! Сядь и посиди в углу пока взрослые обсуждают свои детские проблемы, пока еще не пробило девять и секундомер застыл на отметке восемь с половиной. Догорает свеча и новая уже на подходе, обработана и заправлена в подсвечник, утыкана ежиком зубочисток и рада встретить нас своей судьбой, открытой и дерзкой как дрова.

Фридрих говорил, что есть те, кто. Возможно он был прав, но желтому свету и лесным песням Штокхаузеновских юношей не нужны оправдания, они льются, переливаются через край, подтопляют болота и просачиваются в самую твердь возвышенных осколков крыши. Плоть жива, трепещет. ХА! Трепещет, отстраняется, умолкает и льнет снова, обновленная, но уже чужая и розовая, как гранит в утренних лучах заходящего солнца. Полет, прыжок, вглубь, туда, где смыкаются тучи, образуя какое-то подобие двери или окна. Открывается створка, скрипя отодвигается занавеска и на улицу показывается рука, худая, жилистая сильная, в руке неоконченная соната. Бах! Соната разбивается о кафельный пол ванной, легкий шорох, тяжелая поступь. Маленькие ладошки собирают остатки гороха и кладут его на депозит под солидную гарантию третьесортного сырного магната. Фрикадельки всплывают и начинают свой танец по поверхности Байкала. Минус восемь и колкий дождь вновь ощущается на лице главного героя. Читатель понимает, что он это он, тот который там, а не здесь, в тихом спокойном уюте кресла под теплой лампой, дышит и помнит то, чего не было. Так проявляются его скрытые клептоманские наклонности и радость от содеянного тайного. Того, что известно всем, но не известно ему самому. Тому, что прячется обычно по эту сторону занавески, такой небесно голубой в самые трудные минуты выбора – признаться или не признаться. Власть над этим моментом искажает восприятие любого жирафа, он становится как-будто выше, ноги слушаются кого-то другого, а до головы не достать даже в олимпийском тройном прыжке.

Флаг вручен, гимны спеты и мы идем домой, усталые и обрюзгшие после демонстрации своих неоднозначных достоинств и психоделических картин недостатков. Трубы уже не зовут и можно спокойно поплакать, лежа лицом вниз на холодном гранитном полу прихожей. Ботинки стучат по мостовой, отбивая ритм бравурных пространных прелюдий к трактатам о любви и счастье. Валет и бубновая дама ложатся рубашками на стол. Он кладет руку на ее правую грудь и соскальзывает вниз, на пол, под пол, под землю, туда, ближе и ближе к ядру, где плотность его желаний сравнивается с энергией рождения новой звезды. И тогда загорается свет, лампочка в шестьдесят с половиной лет. Течет по-прежнему река и те же руки держат весло, уверенно ведя лодку в болотистую заводь. Ломается камыш и ветка, склонившаяся слишком низко в надежде напиться из колодца. Блеск веселеньких спиралей и синусоид украшает ее платье, на голове – диамантовая диадема и трилистник просят своей аудиенции. Хлопают крылья, рыба открывает рот и произносит два коротких слова-команды. Раздается топот ног и в гостиную три века назад медленно входит дворецкий. У него в руках поднос с кошкой и три квадратных мыльницы. Он просит ее выбрать. Она выбирает мост над Темзой. Утром, на восходе солнца. Они сходятся, считая шаги. Их глаза встречаются, пальцы судорожно вздрагивают, щелкает боек, шесть одинаковых заостренных стрел вонзаются в сердце, теперь эти занозы нельзя вынимать, иначе оно остановится. Точность и непреклонность – обязательные составляющие прекрасного. Взгляд из-под ресниц, дуэль окончена, мост взорван, Бастилия разрушена и никогда не будет построена вновь. Разве что лет через десять, когда он переедет в другой город или она начнет заниматься танцами, вращаясь и пренебрегая законами тяготения, выходя в окно и возврщаясь через экран монитора.

Фланёр! Он ходит вдоль, знакомый и непреклонный нам с детства, тугой и набитый всяческими фантиками и трудами классиков абсурдного сюрреализма. Пламя пляшет в его груди как лед растапливает мед в молоке. Фактически никто не может сказать ему "привет". Он это не оценит и даже сочтет за грубое нарушение своих идиллических воспоминаний о будущей неделе. Филе! – вот это его выбор. Филе всего! Рыбы, Бетховена, Рембрандта и особенно Малевича. Это он может оценить по достоинству, надевая утром фрак и бабочку, что ему подарила бывшая жена его младшего брата. Старенький Плимут и полусгнившие Жигули – символ свободы и эмансипации, рисуются в его памяти красным зигзагом, подбодряя и постукивая костяшками пальцев по обитой кожей двери в корридор. Он ест, нарезая кока-колу тоненькими ломтиками и приправляя звучным чесноком – полёт! Навигатор подсказывает ему когда свернуть на соседнюю дорожку, чтобы не потерять драгоценную секунду – это позволяет ему занять первое место и стать трехкратным. Плюс один и одна десятая, праздник, феерия, драгоценность, сталь и немного дерева украсят нашу жизнь, умыв и очистив нас изнутри блеском нищеты.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments