Tags: обрывки

покой

бой с великаном



БОЙ С ВЕЛИКАНОМ

Открылась дверь, вошел невысокий полноватый человек с печальными
глазами. Его сопровождает Патрик.

Патрик. Джентльмены, разрешите вас представить друг другу. Мистер Глюм.
Великан. (Жест в сторону Доктора.) Сэр Ланцелот.

Глюм. Доблестный рыцарь, я рад, что вы приняли мой вызов! Надеюсь,
поединок наш будет честным и бескомпромиссным!

Доктор (отложив меч). Я не люблю глупых шуток, мистер Глюм. Я приехал
драться с великаном. Вы же -- человек среднего роста... Футов шесть, не
больше...
Глюм. Пять футов восемь дюймов... И все-таки, сэр, я действительно --
великан. Самый настоящий! Понимаю, в это трудно поверить, но это так... Я
опустился...
Доктор. Каким образом?

Глюм. Если хотите, расскажу.

Доктор. Только коротко...Collapse )
покой

Георгий Лобжанидзе. Учитель арабского

Учитель арабского

Буду твоим учителем арабского,
Научу
Склонять
Люблю во всех временах.
Это легко —
В арабском нет
Грамматической категории
Времени,
И ничто
Не делится
На прошлое, настоящее и будущее.
В нем живет настоящее без прошлого
И прошлое без будущего,
Человек же подвешен за ноги
В их горящей
Черной печи.
Collapse )
покой

Цветаева - письмо Родзевичу К. Б.

…Арлекин! — Так я Вас окликаю. Первый Арлекин за жизнь, в которой не счесть — Пьеро! Я в первый раз люблю счастливого, и может быть в первый раз ищу счастья, а не потери, хочу взять, а не дать, быть, а не пропасть! Я в Вас чувствую силу, этого со мной никогда не было. Силу любить не всю меня — хаос! — а лучшую меня, главную меня. Я никогда не давала человеку права выбора: или всё — или ничего, но в этом всё — как в первозданном хаосе — столько, что немудрено, что человек, пропадал в нем, терял себя и в итоге меня…
Вы сделали надо мной чудо, я в первый раз ощутила единство неба и земли. О, землю я и до Вас любила: деревья! Всё любила, всё любить умела, кроме другого, живого. Другой мне всегда мешал, это была стена, об которую я билась, я не умела с живыми! Отсюда сознание: не — женщина — дух! Не жить — умереть. Вокзал.
_______
Милый друг. Вы вернули меня к жизни, в которой я столько раз пыталась и все-таки ни часу не сумела жить. Это была — чужая страна. О, я о Жизни говорю с заглавной буквы, — не о той, петитом, которая нас сейчас разлучает! Я не о быте говорю, не о маленьких низостях и лицемериях, раньше я их ненавидела, теперь просто — не вижу, не хочу видеть. О, если бы Вы остались со мной, Вы бы научили меня жить — даже в простом смысле слова: я уже две дороги знаю в Праге! (На вокзал и в костёл.) Друг, Вы поверили в меня. Вы сказали: «Вы всё можете», и я, наверное, всё могу. Вместо того, чтобы восхищаться моими земными недугами, Вы, отдавая полную дань иному во мне, сказали: «Ты еще живешь. Так нельзя», — и так действительно нельзя, потому что мое пресловутое «неумение жить» для меня — страдание. Другие поступали как эстеты: любовались, или как слабые: сочувствовали. Никто не пытался излечить. Обманывала моя сила в других мирах; сильный там — слабый здесь. Люди поддерживали во мне мою раздвоенность. Это было жестоко. Нужно было или излечить — или убить. Вы меня просто полюбили…
_______
…Люблю Ваши глаза… Люблю Ваши руки, тонкие и чуть-холодные в руке. Внезапность Вашего волнения, непредугадан-ность Вашей усмешки. О, как Вы глубоко-правдивы! Как Вы, при всей Вашей изысканности — просты! Игрок, учащий меня человечности. О, мы с Вами, быть может, оба не были людьми до встречи! Я сказала Вам: есть — Душа, Вы сказали мне: есть — Жизнь.
_______
Всё это, конечно, только начало. Я пишу Вам о своем хотении (решении) жить. Без Вас и вне Вас мне это не удастся. Жизнь я могу полюбить через Вас. Отпyстите — опять уйду, только с еще бoльшей горечью. Вы мой первый и последний ОПЛОТ (от сонмов!) Отойдете — ринутся! Сонмы, сны, крылатые кони… И не только от сонмов — оплот: от бессонниц моих, всегда кончающихся чьими-то губами на губах.
Вы — мое спасение и от смерти и от жизни. Вы — Жизнь (Господи, прости меня за это счастье!)
_______
Воскресение, нет — уже понедельник! — 3-ий час утра.
Милый, ты сейчас идешь по большой дороге, один, под луной. Теперь ты понимаешь, почему я тебя остановила на: любовь — Бог. Ведь это же, точно этими же словами, я тебе писала вчера ночью, перечти первую страницу письма.
Я тебя люблю.
Друг, не верь ни одному моему слову насчет других. Это — последнее отчаяние во мне говорит. Я не могу тебя с другой, ты мне весь дорог, твои губы и руки так же, как твоя душа. О, ничему в тебе я не отдаю предпочтения: твоя усмешка, и твоя мысль, и твоя ласка — всё это едино и неделимо, и не дели. Не отдавай меня (себя) зря. Будь мой.
Беру твою черную голову в две руки. Мои глаза, мои ресницы, мои губы (о, помню! Начало улыбки! Губы чуть раздвинутся над блеском зубов: сейчас улыбнетесь: улыбаетесь!)
Друг, помни меня.
Я не хочу воспоминаний, не хочу памяти, вспоминать то же, что забывать, руку свою не помнят, она есть. Будь! Не отдавай меня без боя! Не отдавай меня нoчи, фонарям, мостам, прохожим, всему, всем. Я тебе буду верна. Потому что я никого другого не хочу, не могу (не захочу, не смогу). Потому что тo мне даешь, что ты мне дал, мне никто не дает, а меньшего я не хочу. Потому что ты один такой.
________
Мой Арлекин, мой Авантюрист, моя Ночь, мое счастье, моя страсть. Сейчас лягу и возьму тебя к себе. Сначала будет так: моя голова на твоем плече, ты что-то говоришь, смеешься. Беру твою руку к губам — отнимаешь — не отнимаешь — твои губы на моих, глубокое прикосновение, проникновение — смех стих, слов — нет — и ближе, и глубже, и жaрче, и нежней — и совсем уже невыносимая нега, которую ты так прекрасно, так искусно длишь.
Прочти и вспомни. Закрой глаза и вспомни. Твоя рука на моей груди, — вспомни. Прикосновение губ к груди ‹…›
Друг я вся твоя.
_______
А потом будешь смеяться и говорить и засыпать, и когда я ночью сквозь сон тебя поцелую, ты нежно и сразу потянешься ко мне, хотя и не откроешь глаз.
М.
покой

Антри Мишо

ПОРТРЕТ А.

Зайдет речь об Атлантике, со всех сторон: Океан! «Океан!» И возведут в потолку свой внутренний взгляд.
Но зародилась на земле и другая жизнь, тщедушная, жалкая, вроде крысиной: еле слышное хрум-хрум, и то не всегда различишь, шерстинки, топоток – и снова все стихло. Жизнь А. – одна из таких незначительных жизней, но и она – Океан, Океан, и к тому же в движении, а куда лежит его путь? И его «я» загадка.
*
Он думает, где же его жизнь: иногда ему кажется, что все еще впереди, реже – что жизнь прошла или проходит сию минуту, но впереди – все-таки больше. Он ее крутит-вертит, направляет, примеряет. Но не видит.
И все же это и есть его жизнь.
Не совсем пустота, а прозрачность, нет, не прозрачность – стрела, а еще ближе – воздух.
*
С возрастом он стал искать свою юность. Ведь он на нее рассчитывал. Он ее все еще ждет. А ему скоро умирать.
*
Другие не правы, это точно. Но ему-то, ему как жить? Вечно нужно действовать прежде, чем разберешься…
*
До порога отрочества он был шар, герметичный и самодостаточный, своя собственная компактная и неспокойная вселенная, куда не входили ни родители, ни любовь, ни одна вещь – ни их внешний облик, ни сам факт их существования – если только эту вещь не обращали против него. Его в самом деле не любили, говорили, что он никогда не станет человеком.
Ему, определенно, было на роду написано жить в святости. Путь его уже в то время был из самых редких. Питался о, как говорится, крохами, никогда не уставал, довольствовался малым, сидел на скудном, хоть и неизменном пайке и ощущал внутри себя ход дальних составов с неизвестным грузом.
Но врачи накинулись на него с навязчивой идеей питания и естественных потребностей организма и услали в далекие края, в чужеродную толпу вонючих деревенских гаденышей и отчасти сломили. Совершенный шар прирубцевался, и цельность его ощутимо пострадала.
*
Отец его всегда стремился к одному – устраниться. Никогда не высовывался. Осторожность и еще раз осторожность, а нрав был у него ровный и невеселый. Порой отец испарялся – как пятно стерли. Бывали у него и жуткие, мучительные приступы раздражения, но случалось редко, как у слонов, которые годами сдерживаются, а потом впадают в ярость из-за пустяка.
*
Разъять его шар помогали, кроме прочего, холод и северный ветер, суровый владыка этих безукоризненно плоских земель, скользящих по ним как бритва.
Никогда не взывали в нем к радости.
*
В полном покое, в шаре. В полном покое, в неспешности; он вращается с силой. Инерция, сдержанность, самообладание. Та особая устойчивость, которую встречаешь у дурных привычек или болезненных состояний.
*
Толстые губы Будды, закрытые для хлеба и слов.
*

Итак, шар перестал быть совершенным.
С утратой совершенства приходит пища – пища и понимание. В семь лет он выучил алфавит и начал есть.
*
Его первые мысли были о сущности Бога.
Бог есть шар. Бог есть. Само собой. Он должен быть. И совершенство есть. Он и есть совершенство. Из всего сущего только его можно понять. Он есть. Еще он огромный.
*
Шли года, а он не сводил глаз с внутреннего водоема.
*
Все, что связано с Богом – природа. Все мимолетное – природа. Пресуществление – природа. Чудо – природа. Чудо и парение. Совершенная радость. Слияние в любви – природа. И раскрепощение душ.
*
Наша история – грехопадение человека. Наша история – это как потеряли из вида Бога. Наша история - как нас наказали. Крест, наши беды, наши старания, и то, как нам тяжело подниматься, наши надежды.
Вот наша история и объяснение нас.
*
Испанцам нужна идея греха и образ Христа-мученика, жертвы самой страшной несправедливости и жестокости, какая только возможна: не будь у них этого волнующего спутника, испанцы, народ, созданный для трагедии, не стали бы тем, что они есть; вот так и А. были необходимы понятия утраченного рая и греха.
А. – человек после грехопадения.
Collapse )
нарцисс

прекрасное



Где взять мне силы разлюбить
И никогда уж не влюбляться,
Объятья наши разлепить,
Окаменевшими расстаться?

О, как вернуться не успеть,
О, как прощенья не увидеть,
То, нестерпимое, стерпеть,
Простить и не возненавидеть?

Я был блажен, я был жесток
В своих желаниях ревнивых,
Чтоб хоть на родинку еще
Была ты менее красивой.

Но ты божественна была,
До исступленья совершенна.
Надежду только обожгла.
И вот молюсь самозабвенно.

Раскоролевить, развенчать,
Расцеловать по полустанкам
Разоблачить, раздеть, разъять
Я красоту твою пытался.

Пусть крест мой вечный - тень ее
Меня преследует до тленья.
О, дай мне ночью воронье
Пусть исклюет мои сомненья.

А Бог молчит. За тяжкий грех,
За то, что в Боге усомнились,
Он наказал любовью всех,
Чтоб в муках верить научились.
покой

Анри Мишо

Лень

Душа обожает плавать.
Хочешь плавать - ложисьна живот.Душа оборвется - и понеслась. Она уносится вплавь. (Если душу вашу уносит, когда вы стоите, или сидите, или согнули колени или, может быть, локти, она ускользает по-разному, меняя повадку и форму в зависимости от позы, - я в этом убедился не сразу.)
Часто слышишь о ней: парит. Не верьте. Плавать - дело другое. И плывет как угри и змеи, всегда только так.
На свете немало людей, чья душа обожает плавать. В просторечии их называют лентяями. Когда, собираясь плавать, душа через живот выходит из тела, в тебе освобождается что-то такое, безмерное, трудно сказать...Приволье, блаженство, глубочайший покой...
Душа уходит плавать в лестничной клетке или на улице, в зависимости от того, робок или отважен ее обладатель, ибо всегда оставляет ему кончик какой-нибудь нити, и если бы нить эта оборвалась (она подчас совсем тонка, но нужна чудовищная сила, чтобы ее оборвать), ужасно пришлось бы обоим (ему и душе).
Когда, стало быть, она плавает где-то вдали, по этой простейшей нити, которая связывает человека с душой, проносятся кубы и кубы своего рода духовного вещества, точно ил, точно ртуть или газ, - беспредельная радость.
Вот почему лентяй несиправим. Он не изменится никогда. И вот почему леность - мать всех пороков. Ибо что может быть эгоистичней лени?
У нее есть корни, которых нет у гордыни.
Но люди ополчаются на лентяев.
Когда они лежат, их толкают, брызжут в лицо им холодной водой, - чтоб вернули, не мешкая, свою душу на место. Тогда они смотрят на вас ненавидящим взглядом, который всем хорошо знаком и особенно часто встречается у детей.
покой

Мишель Лейрис. Человек и его нутро

Человек и его нутро

В популярной книжке, изданной в прошлом веке (Эмиль Коломбе. “Самоновейшие оригиналы”. Париж, 1862, серия Этцеля, изд. Э. Дантю, с. 105), я вычитал следующий анекдот:

Избыток чистоплотности

Некая женщина, увидав на разделочном столе мясника вскрытую тушу быка, из которой вынимали внутренности, чуть не упала в обморок от глубочайшего отвращения. Когда ее стали спрашивать, из-за чего с нею случился этот припадок, она сказала:

— Неужели и у нас в теле столько всякой гадости?

Услышав ответ, она решила, что лучше умрет с голоду.

Хотя видеть внутренности животного или человека почти всегда неприятно, но с их изображениями дело не обязательно обстоит таким образом, и анатомические картинки, украшающие старинные трактаты по медицине, нельзя рассматривать только с медицинской точки зрения, не обращая внимания на необычайную красоту многих из них — красоту, связанную не столько с большей или меньшей чистотой форм, сколько с тем, что на них человеческое тело раскрыто во всех своих интимнейших секретах, со всеми потайными местами и незримыми реакциями, которые в нем происходят, со всем тем, что придает ему магическое сходство с мирозданием в миниатюре.

Изображение человеческого тела, без сомнения, является самым непосредственно волнующим из всех пластических изображений. Я не говорю здесь ни об условной “обнаженной натуре” в официальной живописи — этих чистеньких и вычесанных, в каком-то смысле нечеловеческих телах, не сохраняющих ничего от смущения, которое вызывает в реальности вид тела, — ни об умышленно “натуралистических” изображениях нагого тела, где изучается одна лишь его видимая структура, исключая все то, что наводило бы на догадки о его истинном значении, о роли чувственной связи, которую оно играет между нами и внешним миром, о том, что это единственный мост, по которому мы хоть как-то можем сообщаться с огромным и далеким мирозданием, преодолевая бездну, отделяющую нас, ограниченных во времени и пространстве, от видимым образом безграничной и бессмертной природы.

Если бы нам приходилось оставаться в одиночестве и пользоваться лишь своим собственным телом перед лицом внешней природы, то такое положение было бы, пожалуй, грандиозным — положением бога или героя, — но и ужаснейшим из всех, ибо мы так и не смогли бы понять, что это за вещь, столь отдельная от нашего “я”, столь безразличная к нам, чуждая нам столь отчетливо-холодной чуждостью. Восстановить связь с нею нам позволяет существование других — иных, чем мы, — человеческих существ, которые служат посредниками, поскольку, с одной стороны, они причастны природе (будучи внеположны нам, как и она), а с другой стороны, причастны и нам (будучи по своему сложению примерно сходны с нами). Таким образом, общество оказывается связующим звеном между природой и нами, и соответственно наши отношения с людьми суть важнейшие из всех многообразных отношений между нами и внешним миром; потому-то вид человеческих тел, будь то тела людей, с которыми мы солидарны или враждуем, затрагивает нас сильнее всего: ведь в любом случае это живые знаки того завета, который природа удостоила с нами заключить, они магической печатью скрепляют наш предполагаемый договор с нею.

С этой символической картиной нашего положения в мире связаны великие религиозные мифы, где речь идет о посреднике, о воплощенном божестве или обожествленном человеке — таких, как Орфей или Христос, — о герое, которого почитают, но в конце концов обязательно предают смерти, принося в некую жертву. С этим же может быть связана и любовь: ведь хотя в ней немало зла, она дает нам иллюзию власти над мировыми силами через обладание некоей частью мира, позволяющее нам как-то зачаровать или заклясть его.

А теперь вспомним фильмы Адольфа Менжу, где нам показывают мрачный упадок еще довольно молодого, но разбитого и утомленного жизнью бонвивана, или же великолепный фильм “Сорокалетняя женщина”, где Полина Фредерик играла поразительную роль зрелой женщины, еще вполне привлекательной, но вынужденной “защищать” свою красоту (вспоминаются также чудные фотографии Элизабет Арден, регулярно публикуемые в журнале “Вог” как реклама косметики: на них показано чистое женское лицо, обмотанное полотенцами и отданное во власть массирующих его ловких рук); сопоставим эти запомнившиеся нам образы с анатомическими рисунками, где, например, с человека содрана кожа, или он держит под мышкой голову, или же двумя пальцами ухо, или же женщина с полусодранной кожей стоит напротив фигуры, у которой полуобнажена нервная система: череп откинут назад как шлем Минервы, шевелюра струится по плечам, а от уст до ног обильно циркулируют пары, и на голой коже всюду блестят капельки пота, едва отличимые от слез, текущих из глаз, — тогда мы поймем, почему такие изображения человеческого тела, показывая нам либо его потайные механизмы, одновременно чарующие и устрашающие, либо один из критических моментов его истории, старение, оказываются более красивыми и эротически действенными, чем любые картины тела, которые пытается давать нам живопись, изображая обнаженную натуру в академическом или же усложненном стиле, но так и не сообщая нам ничего об истинных тайнах человеческой природы.

Наконец, мазохизм, садизм, да едва ли и не все порочные извращения, представляют собой лишь средство почувствовать себя в большей мере человеком — в силу более глубоких и резких отношений с телами, подобно тому как лицезрение (для многих мучительное) морщин и выступающих жил заставляет нас сделать шаг к интенсификации своего человеческого самосознания. “Не знать, что делать со своей шкурой”, — великолепное просторечное выражение предельной тоски, а для понимающего ума еще и вполне ясное указание на то, как от нее избавиться! Когда первобытный человек покрывает свое тело татуировками, знаки которых ставят его в магическое соотношение с различными частями Вселенной, или же когда некто превращает свою кожу в скопление рубцов, припухлостей, надрезов, ожогов и т. д., — то, обусловлено ли это религиозными причинами (у так называемых дикарей) или же извращением (у цивилизованных людей — любителей, как говорят, “редких ощущений”), все они втайне следуют потребности увеличить самое человеческое в себе. Так же и современная косметика, стремясь сохранить и исправить то, что мы считаем нормой телесного облика (здесь вспоминаются два образа: ослепительная реклама мыла “Пальмолив”, где цыганка говорит нежной белокурой англичанке: “Сохраняйте этот девический цвет кожи”, — протягивая ей кусок мыла “Пальмолив”; а еще великолепная восковая фигура, обнаженная и с пышной светлой шевелюрой, вокруг которой сложный аппарат для permanent waving создает смертоносный ореол, подобный Дамоклову мечу и иллюстрирующий ту же самую угрозу — угрозу старости, которую не устранить никакой прической и никаким уходом за кожей), — так вот, современная косметика, оснащенная извечным набором средств — всякого рода грим, пудра, краска для волос, духи, — заключает в себе что-то страшно эротичное и человечное, ибо все это впечатляющие символы борьбы со старением, либо просто стирающей знаки телесного упадка, либо еще с юных лет создающей вместо лица, которому суждено стать игрушкой увядания, неподвижно-вневременную маску, влекущую как изящнейшая статуя, но и неприкосновенную как идол.

Кстати, такая “человечность” не имеет ничего общего со счастьем или добротой; все это очень далеко от идеи любви к ближнему; самые жестокие видения, самые зверские наслаждения вполне оправданны, если они способствуют развитию такой человечности. Одни только пуритане могли бы мне возразить, ведь они видят в теле лишь грубую материю, презренную магму внутренностей, а не таинственную сцену, на которой вершатся всевозможные обмены между внутренним и внешним, как материальные, так и интеллектуальные и чувственные: X и Y, которые смотрят друг другу в глаза, — два прекрасных зеркала, и если уж нет под рукой дубинки, чтобы разбить их вдребезги, то достаточно и обычного алмаза, чтобы разрезать каждое из них пополам… А может быть, он напишет на них — как символ любви, способной по-своему разрешить их двойственность, — чье-то очень странное и смутно-нежное имя, каллиграфическим начертанием его перечеркнув нацарапанный на стене рисунок, где современный Орфей в цилиндре и модном сюртуке бежит от прельстительных Фурий, руки которых отягощены перстнями, змеями и бичами и которых он, вечно недовольный “нравственными” развлечениями, сам же и заставил, словно Юпитер, вырваться в полном вооружении из своей головы под торжественный звон молотов по наковальням терзаемой плоти, в брызгах отвратительных искр цвета лиловых синяков и капель крови.

опубликованное пользователем изображение