Tags: Цитата

нарцисс

Э. Чоран

Мне известно единственное полностью удовлетворяющее меня видение поэзии. Оно принадлежит Эмили Дикинсон, сказавшей, что при чтении настоящих стихов ее охватывает такой холод, что кажется, нет на свете огня, который мог бы ее отогреть.
нарцисс

Э. Чоран

"...Но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши".
Стоило им открыться, и драматические события последовали одно за другим. Смотреть, но не понимать - это и есть рай. Следовательно, ад - это место, где все всё понимают, и понимают слишком хорошо...


Ад, фрагмент картины "Сад земных наслаждений". Иераним Босх.
покой

(no subject)

Они рассуждали так: Бог не может хотеть, чтобы мы дали ему имя , ведь понятие имени подразумевает и понятие подлежащего, понятие глагола, сказуемого, а значит, мы сразу же пожелаем, чтобы Бог был тем-то или тем-то, начнем перебирать наш опыт, сравнивать, искать то, что лучше всего подходит, отстаивать свое мнение - словом, перегрыземся во имя Бога . Наделяя именем того, кто не вмещается в мир, мы его не называем и тем более не восхваляем, мы, увы, попадаем в западню, поставленную языком. Имя Бога - безусловное зло . Как только у Бога появляется имя , по пшенице бежит огонь, нож пронзает шею ягненка. (Божественные имена . Ив Бонфуа )
покой

Бенно Хюбнер. Произвольный этоc и принудительность эстетики

...человек может проецировать в будущее цель, находящуюся вне его Я, двигаться к этой цели и тратить избыток своей энергии и излишнее вре­мя на ее достижение; либо ему придется нацелить свою избыточную энергию и время на собственное Я, приво­дя себя в движение для того, чтобы в будущем освобо­диться от своего Я. Ему необходимо расходовать себя либо в Другом, либо как-то иначе. Он может вызывать какие-нибудь изменения в мире и в этом смысле быть полезным, либо ему нужно что-то вызывать в себе пси­хически, чтобы избавляться от сиюминутных чувств и быть бесполезным, лишним. Первый ответ на экзистен­циальный мета-физический вопрос я называю этичес­ким, второй — эстетическим. Когда даны различные, со­вершенно противоположные ответы на один и тот же практический вопрос, возникает другой вопрос, имею­щий универсальный, теоретический характер: каково отношение между этикой и эстетикой. В Де-проецированном человеке я попытался выявить нечто вроде этоса эстетики.
...
Лучшим примером утраты автономии по-прежнему является со­стояние влюбленности.
...
Следовало бы спросить, каковы специфические ан­тропологические условия, дающие или давшие челове­ку возможность освободиться от непосредственной физической сплетенности с природой, от животной детерминированности ею и действовать так, что он своей деятельностью в мире по отношению к природе и лю­дям мог способствовать чему-то позитивному или пре­дотвращать нечто негативное? Затем, как такая деятель­ность, обусловленная представленной целью, нередко от­срочивающая непосредственное удовлетворение потреб­ностей, стала нормой общественной деятельности? Я считаю, что Хёсле опирается на ложную аналогию, ког­да исходя из действенности законов природы, существу­ющих независимо от человеческой воли, независимо от человека вообще, предполагает также существование независимого от человека нравственного закона. При­менительно к человеку я бы сказал, что закономерность природы прекращается как раз там, где природа произ­вела человекоподобных, одаренных разумом существ, которые телеологически сами себя определяют, созда­ют свои собственные законы и тем самым способны выс­вободиться из непосредственного каузального плена природы. Словом, природный детерминизм произвел на свет людей как телеологических существ или, точ­нее, существ, осознающих telos.
...
Поскольку Бог как Троица Истины-Добра-Красоты уже не является для человека мерилом того, что есть ис­тинное, доброе и красивое, решаются эти вопросы по ус­мотрению самого человека. Если бы не было автономно­го, мета-физически открытого человека, который должен теперь сам определять, что ему делать со своей мета-фи­зической энергией, человека, столкнувшегося с апориями по экзистенциальным вопросам о том, для чего жить, что делать и как поступать, то не было бы и этиков, стремя­щихся помочь ему этично преодолеть эти апории. Равно как не было бы и эстетиков, советующих ему эстетически компенсировать неразрешимость его апорий. Этими апо­риями, разумеется, смущены отчасти сами этики и эсте­тики (первые, пожалуй, меньше вторых), так что их уси­лия тоже направлены на освобождение от собственной озадаченности. По мере достижения этой цели професси­оналы по этике находятся в поиске некоего фундамента, пригодного не только для своих собственных поступков, но и релевантного для других. Эстетики же легитимиру­ют разные типы эстетической компенсации этического пораженчества. Идеологический крах триединства Исти­ны-Добра-Красоты нашел свое выражение в том, что вме­сте с потрясением основ ИСТИНЫ (онтологии) и утратой достоверности больше нет предписанною человеку ДОБРА (этоса), а также, как следствие, нет вполне оп­ределенного, заданного ИСТИННО-ДОБРОГО, на ос­новании которого он способен построить чувственно-сверхчувственную, «осознанно чувственную» КРАСО­ТУ (эстетику) (Рудольф Липпе).
...
...мы уже преодолели как авто­номные люди, а именно то, что никакая гетерономия, кроме той, которую мы признаем, не может определять нас. Однако поскольку теперь «телеологическая метафизика бытия природы» установлена в качестве обя­занности человечества вне зависимости от того, хотят ее люди или нет, старая метафизика СМЫСЛА подме­няется новой. Замену желания [das Wollen] на должен­ствование я признаю (в духе нашего автономного де­мократического самосознания) легитимной только тог­да, когда этого хочет большинство.
...
Всегда имелись только различные ответы на потреб­ность в СМЫСЛЕ, на потребность человека быть поня­тым ДРУГИМ в качестве Я, чтобы Я, по выражению Кир­кегора, не отчаивалось в своем собственном Я. Ведь бла­годаря тому что Я поглощается ДРУГИМ (в этом вообще и состоит образование СМЫСЛА), Я снимается в ДРУ­ГОМ, избавляется от всякого сомнения и отчаяния. СМЫСЛ никогда не дан в онтологическом аспекте, но всегда обусловлен мета-физической потребностью людей,он есть в качестве требования, фундирующего существо осознания времени и telos человеческой жизни, — тре­бования обрести нечто другое для освобождения от сво­его собственного экзистенциального бремени.
...
Как из бытия невыводимо никакое должное, так и из бытия природы невозможно вывести должного по отношению к природе. Подобное положение, безуслов­но, является сциентистским. Оно возможно лишь тогда, когда мы обесценили природу как творение Божье, десакрализировали, объективировали ее и тем самым сде­лали ее подвластной нашему тотальному использованию. «Дистанция — ключевое слово новой трагической тео­рии познания в отличие от старой оптимистической, которая всегда стремилась к сближению»(Слотердайк). Природа раньше была для нас священной, оду­хотворенной божественным существом (можно вспом­нить и поныне существующих в Индии священных ко­ров). Священность в метафизическом плане предшествовала красоте, а теперь природа может быть священной лишь постольку, поскольку она красива или, точнее, эс­тетична.
Collapse )
покой

О. Седакова

Однажды мне привелось встретиться с корейским католическим священником и богословом отцом Пио Кваком. Дело было в Риме. Отец Пио только что закончил Папский Восточный Институт, написал диссертацию “О кенозисе у Достоевского” и был крайне увлечен православной традицией. Он говорил мне: “Ведь нашей, природной корейской культуре православие куда ближе, чем католичество”. Он приводил множество доказательств, вплоть до преобладания круговой, шаровой формы над прямоугольной. Но первым было — “наше отношение к злу”. “Они (западные люди, католики) выступают против зла, они хотят с ним бороться, хотят его выгнать. А мы знаем, что со злом надо обходиться иначе. Его надо подманить…” Он показал рукой — ласково, мягко… Что после этого следует делать, я не помню, потому что не поняла. Но страх от такого “мы” помню хорошо.
покой

Хуайнань Цзы

Каждый находит удовольствие в той форме, в которой пребывает. Нет грани между хитроумием и тупостью, истиной и ложью - кто знает, откуда что вырастает? Вода к зиме сгущается и превращается в лед. Лед в преддверии весны тает и превращается в воду. Вода и лед чередуются, словно бегут друг за другом по кругу. Досуг ли им знать, радоваться этой своей форме или печалиться!
покой

бой с великаном



БОЙ С ВЕЛИКАНОМ

Открылась дверь, вошел невысокий полноватый человек с печальными
глазами. Его сопровождает Патрик.

Патрик. Джентльмены, разрешите вас представить друг другу. Мистер Глюм.
Великан. (Жест в сторону Доктора.) Сэр Ланцелот.

Глюм. Доблестный рыцарь, я рад, что вы приняли мой вызов! Надеюсь,
поединок наш будет честным и бескомпромиссным!

Доктор (отложив меч). Я не люблю глупых шуток, мистер Глюм. Я приехал
драться с великаном. Вы же -- человек среднего роста... Футов шесть, не
больше...
Глюм. Пять футов восемь дюймов... И все-таки, сэр, я действительно --
великан. Самый настоящий! Понимаю, в это трудно поверить, но это так... Я
опустился...
Доктор. Каким образом?

Глюм. Если хотите, расскажу.

Доктор. Только коротко...Collapse )
покой

Цветаева - письмо Родзевичу К. Б.

…Арлекин! — Так я Вас окликаю. Первый Арлекин за жизнь, в которой не счесть — Пьеро! Я в первый раз люблю счастливого, и может быть в первый раз ищу счастья, а не потери, хочу взять, а не дать, быть, а не пропасть! Я в Вас чувствую силу, этого со мной никогда не было. Силу любить не всю меня — хаос! — а лучшую меня, главную меня. Я никогда не давала человеку права выбора: или всё — или ничего, но в этом всё — как в первозданном хаосе — столько, что немудрено, что человек, пропадал в нем, терял себя и в итоге меня…
Вы сделали надо мной чудо, я в первый раз ощутила единство неба и земли. О, землю я и до Вас любила: деревья! Всё любила, всё любить умела, кроме другого, живого. Другой мне всегда мешал, это была стена, об которую я билась, я не умела с живыми! Отсюда сознание: не — женщина — дух! Не жить — умереть. Вокзал.
_______
Милый друг. Вы вернули меня к жизни, в которой я столько раз пыталась и все-таки ни часу не сумела жить. Это была — чужая страна. О, я о Жизни говорю с заглавной буквы, — не о той, петитом, которая нас сейчас разлучает! Я не о быте говорю, не о маленьких низостях и лицемериях, раньше я их ненавидела, теперь просто — не вижу, не хочу видеть. О, если бы Вы остались со мной, Вы бы научили меня жить — даже в простом смысле слова: я уже две дороги знаю в Праге! (На вокзал и в костёл.) Друг, Вы поверили в меня. Вы сказали: «Вы всё можете», и я, наверное, всё могу. Вместо того, чтобы восхищаться моими земными недугами, Вы, отдавая полную дань иному во мне, сказали: «Ты еще живешь. Так нельзя», — и так действительно нельзя, потому что мое пресловутое «неумение жить» для меня — страдание. Другие поступали как эстеты: любовались, или как слабые: сочувствовали. Никто не пытался излечить. Обманывала моя сила в других мирах; сильный там — слабый здесь. Люди поддерживали во мне мою раздвоенность. Это было жестоко. Нужно было или излечить — или убить. Вы меня просто полюбили…
_______
…Люблю Ваши глаза… Люблю Ваши руки, тонкие и чуть-холодные в руке. Внезапность Вашего волнения, непредугадан-ность Вашей усмешки. О, как Вы глубоко-правдивы! Как Вы, при всей Вашей изысканности — просты! Игрок, учащий меня человечности. О, мы с Вами, быть может, оба не были людьми до встречи! Я сказала Вам: есть — Душа, Вы сказали мне: есть — Жизнь.
_______
Всё это, конечно, только начало. Я пишу Вам о своем хотении (решении) жить. Без Вас и вне Вас мне это не удастся. Жизнь я могу полюбить через Вас. Отпyстите — опять уйду, только с еще бoльшей горечью. Вы мой первый и последний ОПЛОТ (от сонмов!) Отойдете — ринутся! Сонмы, сны, крылатые кони… И не только от сонмов — оплот: от бессонниц моих, всегда кончающихся чьими-то губами на губах.
Вы — мое спасение и от смерти и от жизни. Вы — Жизнь (Господи, прости меня за это счастье!)
_______
Воскресение, нет — уже понедельник! — 3-ий час утра.
Милый, ты сейчас идешь по большой дороге, один, под луной. Теперь ты понимаешь, почему я тебя остановила на: любовь — Бог. Ведь это же, точно этими же словами, я тебе писала вчера ночью, перечти первую страницу письма.
Я тебя люблю.
Друг, не верь ни одному моему слову насчет других. Это — последнее отчаяние во мне говорит. Я не могу тебя с другой, ты мне весь дорог, твои губы и руки так же, как твоя душа. О, ничему в тебе я не отдаю предпочтения: твоя усмешка, и твоя мысль, и твоя ласка — всё это едино и неделимо, и не дели. Не отдавай меня (себя) зря. Будь мой.
Беру твою черную голову в две руки. Мои глаза, мои ресницы, мои губы (о, помню! Начало улыбки! Губы чуть раздвинутся над блеском зубов: сейчас улыбнетесь: улыбаетесь!)
Друг, помни меня.
Я не хочу воспоминаний, не хочу памяти, вспоминать то же, что забывать, руку свою не помнят, она есть. Будь! Не отдавай меня без боя! Не отдавай меня нoчи, фонарям, мостам, прохожим, всему, всем. Я тебе буду верна. Потому что я никого другого не хочу, не могу (не захочу, не смогу). Потому что тo мне даешь, что ты мне дал, мне никто не дает, а меньшего я не хочу. Потому что ты один такой.
________
Мой Арлекин, мой Авантюрист, моя Ночь, мое счастье, моя страсть. Сейчас лягу и возьму тебя к себе. Сначала будет так: моя голова на твоем плече, ты что-то говоришь, смеешься. Беру твою руку к губам — отнимаешь — не отнимаешь — твои губы на моих, глубокое прикосновение, проникновение — смех стих, слов — нет — и ближе, и глубже, и жaрче, и нежней — и совсем уже невыносимая нега, которую ты так прекрасно, так искусно длишь.
Прочти и вспомни. Закрой глаза и вспомни. Твоя рука на моей груди, — вспомни. Прикосновение губ к груди ‹…›
Друг я вся твоя.
_______
А потом будешь смеяться и говорить и засыпать, и когда я ночью сквозь сон тебя поцелую, ты нежно и сразу потянешься ко мне, хотя и не откроешь глаз.
М.
покой

Антри Мишо

ПОРТРЕТ А.

Зайдет речь об Атлантике, со всех сторон: Океан! «Океан!» И возведут в потолку свой внутренний взгляд.
Но зародилась на земле и другая жизнь, тщедушная, жалкая, вроде крысиной: еле слышное хрум-хрум, и то не всегда различишь, шерстинки, топоток – и снова все стихло. Жизнь А. – одна из таких незначительных жизней, но и она – Океан, Океан, и к тому же в движении, а куда лежит его путь? И его «я» загадка.
*
Он думает, где же его жизнь: иногда ему кажется, что все еще впереди, реже – что жизнь прошла или проходит сию минуту, но впереди – все-таки больше. Он ее крутит-вертит, направляет, примеряет. Но не видит.
И все же это и есть его жизнь.
Не совсем пустота, а прозрачность, нет, не прозрачность – стрела, а еще ближе – воздух.
*
С возрастом он стал искать свою юность. Ведь он на нее рассчитывал. Он ее все еще ждет. А ему скоро умирать.
*
Другие не правы, это точно. Но ему-то, ему как жить? Вечно нужно действовать прежде, чем разберешься…
*
До порога отрочества он был шар, герметичный и самодостаточный, своя собственная компактная и неспокойная вселенная, куда не входили ни родители, ни любовь, ни одна вещь – ни их внешний облик, ни сам факт их существования – если только эту вещь не обращали против него. Его в самом деле не любили, говорили, что он никогда не станет человеком.
Ему, определенно, было на роду написано жить в святости. Путь его уже в то время был из самых редких. Питался о, как говорится, крохами, никогда не уставал, довольствовался малым, сидел на скудном, хоть и неизменном пайке и ощущал внутри себя ход дальних составов с неизвестным грузом.
Но врачи накинулись на него с навязчивой идеей питания и естественных потребностей организма и услали в далекие края, в чужеродную толпу вонючих деревенских гаденышей и отчасти сломили. Совершенный шар прирубцевался, и цельность его ощутимо пострадала.
*
Отец его всегда стремился к одному – устраниться. Никогда не высовывался. Осторожность и еще раз осторожность, а нрав был у него ровный и невеселый. Порой отец испарялся – как пятно стерли. Бывали у него и жуткие, мучительные приступы раздражения, но случалось редко, как у слонов, которые годами сдерживаются, а потом впадают в ярость из-за пустяка.
*
Разъять его шар помогали, кроме прочего, холод и северный ветер, суровый владыка этих безукоризненно плоских земель, скользящих по ним как бритва.
Никогда не взывали в нем к радости.
*
В полном покое, в шаре. В полном покое, в неспешности; он вращается с силой. Инерция, сдержанность, самообладание. Та особая устойчивость, которую встречаешь у дурных привычек или болезненных состояний.
*
Толстые губы Будды, закрытые для хлеба и слов.
*

Итак, шар перестал быть совершенным.
С утратой совершенства приходит пища – пища и понимание. В семь лет он выучил алфавит и начал есть.
*
Его первые мысли были о сущности Бога.
Бог есть шар. Бог есть. Само собой. Он должен быть. И совершенство есть. Он и есть совершенство. Из всего сущего только его можно понять. Он есть. Еще он огромный.
*
Шли года, а он не сводил глаз с внутреннего водоема.
*
Все, что связано с Богом – природа. Все мимолетное – природа. Пресуществление – природа. Чудо – природа. Чудо и парение. Совершенная радость. Слияние в любви – природа. И раскрепощение душ.
*
Наша история – грехопадение человека. Наша история – это как потеряли из вида Бога. Наша история - как нас наказали. Крест, наши беды, наши старания, и то, как нам тяжело подниматься, наши надежды.
Вот наша история и объяснение нас.
*
Испанцам нужна идея греха и образ Христа-мученика, жертвы самой страшной несправедливости и жестокости, какая только возможна: не будь у них этого волнующего спутника, испанцы, народ, созданный для трагедии, не стали бы тем, что они есть; вот так и А. были необходимы понятия утраченного рая и греха.
А. – человек после грехопадения.
Collapse )
покой

Мишо

В Европе дело кончается трагедией. Там никогда не тянулись к мудрости, в Европе-то(по крайней мере, после греков...у которых все уже было весьма спорно)
Трагизм во французском обществе, Эдип - у греков, любовь к несчастьям у русских, хвастливый трагизм итальянцев, одержимость тргизмом у испанцев, гамлетизм и прочее.
Если бы Христа не распяли, в Еврое он не собрал бы и сотни учеников.
Его Страсти возбуждают людей.
Что бы стали делать испанцы, если бы не видкли Христовых ран? И вся европейская литература - литература страдания, и никогда - мудрости. Пришлось дожидаться американцев. Уолта Уитмена и автора "Уолдена", чтобы услышать другой акцент.
Потому китайцы, у которых мало душераздирающих стихов, мало жалоб, европейцам не слишком интересны.