Шепот_Ветра (_shepot_vetra_) wrote,
Шепот_Ветра
_shepot_vetra_

Мишель Лейрис. Человек и его нутро

Человек и его нутро

В популярной книжке, изданной в прошлом веке (Эмиль Коломбе. “Самоновейшие оригиналы”. Париж, 1862, серия Этцеля, изд. Э. Дантю, с. 105), я вычитал следующий анекдот:

Избыток чистоплотности

Некая женщина, увидав на разделочном столе мясника вскрытую тушу быка, из которой вынимали внутренности, чуть не упала в обморок от глубочайшего отвращения. Когда ее стали спрашивать, из-за чего с нею случился этот припадок, она сказала:

— Неужели и у нас в теле столько всякой гадости?

Услышав ответ, она решила, что лучше умрет с голоду.

Хотя видеть внутренности животного или человека почти всегда неприятно, но с их изображениями дело не обязательно обстоит таким образом, и анатомические картинки, украшающие старинные трактаты по медицине, нельзя рассматривать только с медицинской точки зрения, не обращая внимания на необычайную красоту многих из них — красоту, связанную не столько с большей или меньшей чистотой форм, сколько с тем, что на них человеческое тело раскрыто во всех своих интимнейших секретах, со всеми потайными местами и незримыми реакциями, которые в нем происходят, со всем тем, что придает ему магическое сходство с мирозданием в миниатюре.

Изображение человеческого тела, без сомнения, является самым непосредственно волнующим из всех пластических изображений. Я не говорю здесь ни об условной “обнаженной натуре” в официальной живописи — этих чистеньких и вычесанных, в каком-то смысле нечеловеческих телах, не сохраняющих ничего от смущения, которое вызывает в реальности вид тела, — ни об умышленно “натуралистических” изображениях нагого тела, где изучается одна лишь его видимая структура, исключая все то, что наводило бы на догадки о его истинном значении, о роли чувственной связи, которую оно играет между нами и внешним миром, о том, что это единственный мост, по которому мы хоть как-то можем сообщаться с огромным и далеким мирозданием, преодолевая бездну, отделяющую нас, ограниченных во времени и пространстве, от видимым образом безграничной и бессмертной природы.

Если бы нам приходилось оставаться в одиночестве и пользоваться лишь своим собственным телом перед лицом внешней природы, то такое положение было бы, пожалуй, грандиозным — положением бога или героя, — но и ужаснейшим из всех, ибо мы так и не смогли бы понять, что это за вещь, столь отдельная от нашего “я”, столь безразличная к нам, чуждая нам столь отчетливо-холодной чуждостью. Восстановить связь с нею нам позволяет существование других — иных, чем мы, — человеческих существ, которые служат посредниками, поскольку, с одной стороны, они причастны природе (будучи внеположны нам, как и она), а с другой стороны, причастны и нам (будучи по своему сложению примерно сходны с нами). Таким образом, общество оказывается связующим звеном между природой и нами, и соответственно наши отношения с людьми суть важнейшие из всех многообразных отношений между нами и внешним миром; потому-то вид человеческих тел, будь то тела людей, с которыми мы солидарны или враждуем, затрагивает нас сильнее всего: ведь в любом случае это живые знаки того завета, который природа удостоила с нами заключить, они магической печатью скрепляют наш предполагаемый договор с нею.

С этой символической картиной нашего положения в мире связаны великие религиозные мифы, где речь идет о посреднике, о воплощенном божестве или обожествленном человеке — таких, как Орфей или Христос, — о герое, которого почитают, но в конце концов обязательно предают смерти, принося в некую жертву. С этим же может быть связана и любовь: ведь хотя в ней немало зла, она дает нам иллюзию власти над мировыми силами через обладание некоей частью мира, позволяющее нам как-то зачаровать или заклясть его.

А теперь вспомним фильмы Адольфа Менжу, где нам показывают мрачный упадок еще довольно молодого, но разбитого и утомленного жизнью бонвивана, или же великолепный фильм “Сорокалетняя женщина”, где Полина Фредерик играла поразительную роль зрелой женщины, еще вполне привлекательной, но вынужденной “защищать” свою красоту (вспоминаются также чудные фотографии Элизабет Арден, регулярно публикуемые в журнале “Вог” как реклама косметики: на них показано чистое женское лицо, обмотанное полотенцами и отданное во власть массирующих его ловких рук); сопоставим эти запомнившиеся нам образы с анатомическими рисунками, где, например, с человека содрана кожа, или он держит под мышкой голову, или же двумя пальцами ухо, или же женщина с полусодранной кожей стоит напротив фигуры, у которой полуобнажена нервная система: череп откинут назад как шлем Минервы, шевелюра струится по плечам, а от уст до ног обильно циркулируют пары, и на голой коже всюду блестят капельки пота, едва отличимые от слез, текущих из глаз, — тогда мы поймем, почему такие изображения человеческого тела, показывая нам либо его потайные механизмы, одновременно чарующие и устрашающие, либо один из критических моментов его истории, старение, оказываются более красивыми и эротически действенными, чем любые картины тела, которые пытается давать нам живопись, изображая обнаженную натуру в академическом или же усложненном стиле, но так и не сообщая нам ничего об истинных тайнах человеческой природы.

Наконец, мазохизм, садизм, да едва ли и не все порочные извращения, представляют собой лишь средство почувствовать себя в большей мере человеком — в силу более глубоких и резких отношений с телами, подобно тому как лицезрение (для многих мучительное) морщин и выступающих жил заставляет нас сделать шаг к интенсификации своего человеческого самосознания. “Не знать, что делать со своей шкурой”, — великолепное просторечное выражение предельной тоски, а для понимающего ума еще и вполне ясное указание на то, как от нее избавиться! Когда первобытный человек покрывает свое тело татуировками, знаки которых ставят его в магическое соотношение с различными частями Вселенной, или же когда некто превращает свою кожу в скопление рубцов, припухлостей, надрезов, ожогов и т. д., — то, обусловлено ли это религиозными причинами (у так называемых дикарей) или же извращением (у цивилизованных людей — любителей, как говорят, “редких ощущений”), все они втайне следуют потребности увеличить самое человеческое в себе. Так же и современная косметика, стремясь сохранить и исправить то, что мы считаем нормой телесного облика (здесь вспоминаются два образа: ослепительная реклама мыла “Пальмолив”, где цыганка говорит нежной белокурой англичанке: “Сохраняйте этот девический цвет кожи”, — протягивая ей кусок мыла “Пальмолив”; а еще великолепная восковая фигура, обнаженная и с пышной светлой шевелюрой, вокруг которой сложный аппарат для permanent waving создает смертоносный ореол, подобный Дамоклову мечу и иллюстрирующий ту же самую угрозу — угрозу старости, которую не устранить никакой прической и никаким уходом за кожей), — так вот, современная косметика, оснащенная извечным набором средств — всякого рода грим, пудра, краска для волос, духи, — заключает в себе что-то страшно эротичное и человечное, ибо все это впечатляющие символы борьбы со старением, либо просто стирающей знаки телесного упадка, либо еще с юных лет создающей вместо лица, которому суждено стать игрушкой увядания, неподвижно-вневременную маску, влекущую как изящнейшая статуя, но и неприкосновенную как идол.

Кстати, такая “человечность” не имеет ничего общего со счастьем или добротой; все это очень далеко от идеи любви к ближнему; самые жестокие видения, самые зверские наслаждения вполне оправданны, если они способствуют развитию такой человечности. Одни только пуритане могли бы мне возразить, ведь они видят в теле лишь грубую материю, презренную магму внутренностей, а не таинственную сцену, на которой вершатся всевозможные обмены между внутренним и внешним, как материальные, так и интеллектуальные и чувственные: X и Y, которые смотрят друг другу в глаза, — два прекрасных зеркала, и если уж нет под рукой дубинки, чтобы разбить их вдребезги, то достаточно и обычного алмаза, чтобы разрезать каждое из них пополам… А может быть, он напишет на них — как символ любви, способной по-своему разрешить их двойственность, — чье-то очень странное и смутно-нежное имя, каллиграфическим начертанием его перечеркнув нацарапанный на стене рисунок, где современный Орфей в цилиндре и модном сюртуке бежит от прельстительных Фурий, руки которых отягощены перстнями, змеями и бичами и которых он, вечно недовольный “нравственными” развлечениями, сам же и заставил, словно Юпитер, вырваться в полном вооружении из своей головы под торжественный звон молотов по наковальням терзаемой плоти, в брызгах отвратительных искр цвета лиловых синяков и капель крови.

опубликованное пользователем изображение
Tags: Цитата, обрывки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments