November 13th, 2005

покой

(no subject)

Очевидный же признак души, не очищенной еще от скверн пороков, состоит в том, когда кто не имеет чувства сожаления к чужим проступкам, но произносит на них строгий суд. Ибо, как может обладать совершенством сердца такой человек, который не имеет того, что, по словам апостола, составляет исполнение закона? Друг друга тяготы носите, говорит он, и тако исполните закон Христов (Гал. 6, 2). Он не имеет и той добродетели любви, которая не раздражается, не превозносится, не мыслит зла, которая вся покрывает, вся терпит, всему веру емлет. (1 Кор. 13, 4, 5, 7). Ибо праведник милует души скотов своих: утробы же нечестивых немилостивы (Притч. 12, 10).
Преподобный Иоанн Кассиан Римлянин
покой

А. Закуренко

Великий Четверг. Гефсиманская ночь


В эту ночь масленичные листья полны
Ветрового пространства, движенья вечны
И дыханья нисана.
Медный свет, преломляясь на лепте Луны,
Путь обратный вершит до кедронской волны,
На вершине же тьма, и тела не видны
Петра, Иакова, Иоанна.

Сон сморил их и два принесённых меча,
Остриями совпав, иллюстрируют час
Третьей стражи.
Город лёг на долину, как Божья печать,
Вдоль потока цикады тревожно кричат,
И летучие мыши чернее, чем чад
Или сажа.

Но костёр, от которого ныне светло,
Не имея огня, изливает тепло
До скончания века
На живую и внешне заснувшую плоть,
И пространства и времени злое стекло
Не способны сей луч преломить до Чело-
Века.

Трижды Он обращается к ученикам,
На которых воздвигнется будущий храм
Веры, где и
Спят все трое, не видя, как льёт по щекам
Пот кровавый, и падает наземь Он Сам,
Обращая отчаянный взор к небесам
Иудеи.

Там, в молчании сфер, явен голос конца
Цифр и зла костяного. Преддверьем венца
Камни склона
Грудь упавшего долу и кожу лица
Раздирают, участвуя в плане Отца.
Коготь смерти острее и твёрже зубца
От короны.


Под ногами солдат зреет ветхая пыль.
Факелы неподвижны. То ветер, то штиль
В русле ночи.
Жизнь свой смысл обгоняет, – пророчил Кратилл.
След, в который ты даже ещё не ступил,
Зарастает уже за спиной твоей, иль,
Авва, Отче,

И для Сына спасенье сквозь страсти грядёт,
Сад пространней пустого пространства, но вход
Нищ и зябок.
Жизнь теснее бессмертия. Створки ворот
Уже жизни – но Вечность за ними поёт.
Нынче ж – тяжко, и спину грядущее гнёт
Ниже яблок.

Я и сам углубляю ладони свои,
Чтоб по капле стекались слова для любви
И прощенья.
Но сквозь плоть не услышать реченья Твои,
И всё меньше любви, так – хоть слёз до крови!
Время грузно течёт, и в теченьи двоит
Смысл теченья.

Мне представилось, будто бы совесть моя
Мимо мира плывёт, размывая края,
Исчезая из вида.
Что душа – это чаша, что чаша сия
Вглубь себя бесконечна, а мера питья
Нам дана не на краткий момент бытия
И присутствия быта.

Что она, как опавшие котики верб,
Взгляд-во-взгляд – отражает сыпучую твердь
Небосвода.
Где карается смертью конечная смерть,
Где твердеющий воздух оформлен как герб
Новой жатвы, где боль причиняет не серп,
А свобода.

Что несёт нам её металлический свет?
Только лязг острия, хруст отчаянных лет,
Ключ сознанья.
Выбор значит – прощанье с надеждой, тенет
Натяженье в тени самодельных планет.
Лучше гвозди любви, чем причинность и бред
Угасанья.

Боже, даруй же мне для судьбы рамена!
Я боюсь не допить до безбрежного дна
Твою помощь.
Сад с долиной всё тоньше, и озарена –
В людях, горах, равнинах – вся Божья страна,
Земли все, вся Земля. В ней – Голгофа видна,
И – начало пути – на вся веки и на
Гефсиманскую полночь.
покой

М. Петровых

Ты думаешь - правда проста?
Попробуй, скажи.
И вдруг онемеют уста,
Тоскуя о лжи.

Какая во лжи простота,
Как с нею легко,
А правда совсем не проста,
Она далеко.

Ее ведь не проще достать,
Чем жемчуг со дна.
Она никому не под стать,
Любому трудна.

Ее неподатливый нрав
Пойми, улови.
Попробуй хоть раз, не солгав,
Сказать о любви.

Как будто дознался, достиг,
Добился, и что ж? -
Опять говоришь напрямик
Привычную ложь.

Тоскуешь до старости лет,
Терзаясь, горя...
А может быть, правды и нет -
И мучишься зря?

Дождешься ль ее благостынь?
Природа ль не лжет?
Ты вспомни миражи пустынь,
Коварство болот,

Где травы над гиблой водой
Густы и свежи...
Как справиться с горькой бедой
Без сладостной лжи?

Но бьешься не день и не час,
Твердыни круша,
И значит, таится же в нас
Живая душа.

То выхода ищет она,
То прячется вглубь.
Но чашу осушишь до дна,
Лишь только пригубь.

Доколе живешь ты, дотоль
Мятешься в борьбе,
И только вседневная боль
Наградой тебе.

Бескрайна душа и страшна,
Как эхо в горах.
Чуть ближе подступит она,
Ты чувствуешь страх.

Когда же настанет черед
Ей выйти на свет, -
Не выдержит сердце: умрет,
Тебя уже нет.

Но заживо слышал ты весть
Из тайной глуши,
И значит, воистину есть
Бессмертье души.
покой

М. Гейде

* * *

как каменный шар на скрещенье теней,
рожденных свечением многих огней,
становится ярче и в весе теряет,
так слово себя самое повторяет,
в звучанье теряя свое вещество,
и больше не может сказать ничего.

и хочется в память, как в камень змею,
запрятать ненужную немощь свою,
как будто ребенок, и не бывший мною,
безмолвно стоит за моею спиною,
и просит о чем-то ему рассказать,
о чем ему вовсе и незачем знать.

и гулкие трубы чертог созидают,
и в диком смешенье наземь опадают,
оставив звенеть металлический рой
литавр, опьяненных своею игрой,
и память за каждым сорвавшимся звуком
встает, как угрюмая детская бука.

и то, что за словом уже не лежит,
из музыки снова перстами грозит,
как то, что из памяти делает своды,
подземного хода, как то, что из соды
и газа творит неестественный вкус,
в котором я помню и помнить боюсь.
и долгие звуки, и вздорная ощупь
из позднего сна вопрошают и ропщут
о чьих-то духах, золотым коньяком
пролитых за маленьким воротником,
о пьяной черешне и каменных грушах -
и стоит проснуться - все тише и глуше,

и никнет, зарезанный тонким лучом,
двойник, не успев рассказать ни о чем.
покой

М. Гершенович

* * *

Спросишь, откуда свет?
Челку смахнешь со лба.
Я промолчу в ответ,
палец прижав к губам.
Будто сыграть хочу
музыку на губе.
Все-то хожу, молчу,
думаю о тебе.
Целыми днями я
думаю об одном;
бедная жизнь моя
из-за тебя вверх дном.
Хочешь, шепну, шутя:
сердце мое лови...
вот для тебя, дитя,
мячик моей любви!
Будешь жалеть - держи.
Будешь скучать - играй!
Ленточкой привяжи,
чтоб не умчалось в рай.

Горе нас не найдет
и не возьмет врасплох.
Сердце мое поет,
в нем поселился Бог.
покой

А. Москаленко

Расскажи мне подробно о глупостях и мелочах,
приключившихся днём,
в суматохе обыденной жизни.
Предвесенний закат на глазах безнадёжно зачах.
Ночь вступила в права.
И увязла по грудь в пессимизме.

Время - полночь.
Настольная лампа неярко горит,
умножая печаль от уже неусвоенных знаний.
Изменяется медленный ход тектонических плит -
глухо дышит Земля.
Телефон неизменен.
И занят.

Расскажи что-нибудь -
я устал безнадёжно вращать
эбонитовый диск антикварнейшего телефона.
Раскрошилось пространство.
И я не могу обещать,
что услышу Тебя,
а не шорох чужих электронов.

Отвечай. Расскажи…
Я потратил всю жизнь на звонки.
Сколько раз мне казалось,
что я до Тебя дозвонился!
Неустойчива связь.
Как весенние ветви тонки!
Как осенние ветви тонки…
Я ещё не родился.
покой

А. Алшутов

Последние слоны Ганнибала

Нас предавшая родина гонит.
Было много нас -
стало мало.
Пали все благородные кони -
Мы - последние слоны Ганнибала!
Его дом в Карфагене разрушен.
Не врагами - руками сограждан.
И вокруг развалин, снаружи
они кражу свершают за кражей.

Далеко обреченный наш город.
Мы воюем давно на чужбине -
Будет тоже разрушен он скоро.
Но пока что сильны наши бивни!
И пока что дрожат перед нами
легионы упрямых римлян.
И вздыхает земля неродная
в нашей поступи тяжком ритме.
За чужих нам царей сражаясь,
в каждой битве мы погибаем.
Но, унынием заражаясь,
мы колени не подгибаем.
Предводитель наш непреклонный
сам сведет свои счеты с жизнью.
А пока -
он ведет колонны,
не суля нам победы лживо.
Он давно все решил... продумал...
Но то время еще не настало.
Ветры смерти его продули
на дороге сражений алых.
Его время еще не настало!
Было много нас - стало мало.
На дороге сражений алых
мы - последние слоны Ганнибала.
покой

А. Лужиков

* * *

Хоть и острые когти у нашей вражды,
примирила нас в лодке стихия воды:
свирепеет река, и темна и черна,
злыми крыльями ворона машет она.

И пока нас в беде никому не спасти,
оба-вместе мы к берегу будем грести.
Но едва лишь на берег мы ступим крутой,
похороним совместный наш путь - под водой.

И тогда содрогнутся под нами поля,
и расколются надвое мир и земля.
Встанем мы супротив - и невзвидим ни зги,
снова кровники злые и снова враги.

И пойдем мы. Но слушая голос кровей,
каждый двинется дальше дорогой своей.
И не видя друг друга, в затменье ума,
оба-врозь мы взойдем на вершину холма.

Каждый склоном своим и особым путем
мы в одну православную церковь войдем.
Здесь едино для всех веет ладана дым:
Бог един.

Но едва лишь из церкви мы ступим на свет,
Снова станем врагами. И мира нам нет.