April 27th, 2007

музыканты

и чего это я...

Это было начало июня. Вообще-то, их время – май, да и в мае трудно найти полянку, где одуванчики не припадали бы к земле, а гордо росли ввысь на высоком стебле. А тут – целое поле. Мы ехали, подпрыгивая на дрянной деревенской дороге и поднимая клубы желтой пыльцы, которая билась о стекла машины, как живая.
В этой богом забытой деревне живет старая женщина, можно сказать – няня моего брата, да и моя немножко. Старая дева, некрасивая, из тех женщин, что прожили молодость во время войны, работали, а потом так и не вышли замуж. Из родных – только непутевый племянник, она оставила ему дом в селе и перебралась жить в деревню к сестрам, не желая никого собой обременять.
Деревня – три дома, четыре забора. Живут там две очень религиозные сестры, принципиально не получающие пенсию – она от дьявола, еще двое сестер - вот эти самые родственники няни и относительно молодая семья, с шестью детьми. Впрочем, уже с семью, думаю, жена была сильно беременная.
Няня наша сидела на лавочке около бани, которая от старости стала уже черной, закутанная в телогрейку и два платка, совсем старенькая, одряхлевшая буквально в несколько месяцев после переезда. Пока она привычно отказывалась от предложений родителей пожить у них или все-таки похлопотать насчет дома престарелых (сестры с ней нехорошо обращаются), я машинально собирала одуванчики.
Вокруг остова когда-то высокого забора их росло огромное множество, все на роскошных длинных стеблях. Венки сплелись просто изумительные: по три мохнатых цветка на «стежок» - две короны. Одну я одела на старушку, другую на себя. Она медленно сняла свой венок, осмотрела, положила на скамейку рядом с собой, обняла меня запахом сухого сена и улыбнулась.
Потом, как водится, долго прощались у машины, я все-таки расчихалась от пыльцы и повесила чудное украшение на гвоздик около крыльца, очень удобно пришедшийся. Наверное, его сняли сразу и выкинули после того, как машина скрылась за поворотом.
А «баба Лена», как мы ее всегда называли в детстве, пошла обратно на свою лавочку около потемневшего сруба. И, уезжая, я почему-то видела только темную стену, женщину в возрасте без возраста в темной одежде. И два светлых пятна – ее лицо, словно со старой иконы и ярко- желтый круг, как снятый на минуточку нимб.
Одуванчиковое море вздыхало, качая головами, чему-то своему улыбалось и собиралось жить вечно.