Tags: txt

.

(no subject)

сквозь непрозрачную поросль ветлы, где в прошлом году, говорят,
кого-то убили; сквозь щекотные камыши, похожие на пальцы русалок,
сквозь лопухи, огромные, пыльные и дырявые, как блюда на царском пиру,
сквозь одуванчики в человеческий рост и чёрные доски дачных пожарищ
шли домой, потому что садилось солнце.

ловцы кузнечиков, собиратели чёртовых пальцев, да будет лёгок ваш путь
посреди гаражей, где из чёрной дыры страшно дышит бешеная собака,
мимо частного сектора с чокнутым александром захаровичем
и его незаряженным дробовиком,
мимо вороньих слободок в цветных лоскутах и сладком дымке,
через овраг в низине, где поджидают точка росы и её запятая,
неразлучные сёстры в дырявых кроссовках. не останавливайтесь,
не прислушивайтесь к лепету и бормотанию: «промочила ноги, мамка прибьёт»,
впереди ещё целая жизнь; стоит ли жить её с неизбывной печалью,
что у настоящего поцелуя должен быть привкус пресной воды,
пыли и мелкой окраинной земляники.

когда вы покидаете мокрые травы и причаливаете к асфальту,
похожему на серый растрескавшийся континент,
отчего-то не по себе, и такое мучительное предчувствие
то ли большой беды, то ли конца света, то ли просто ремня.
не потому, что ходили к запретной плотине смотреть на песок и воду —
потому что сейчас вас меньше на одного.
а кто-то ещё говорил: «подумаешь, высохнем».
и ещё говорил: «да ладно, там неглубоко».

*
ключ на моей шее оказался легче воды,
и ничего не случилось. только короткое, бессмысленное
откровение: вот почему так убеждали не потерять его и не отдавать никому:
ключ от собственной двери, висящий на шее,
делает человека ответственным и серьёзным,
даже когда он не ходит в школу и не умеет включать газовую плиту,
делает человека удачливым и неуязвимым,
даже когда его наказали за порванные босоножки и позднее возвращение.
что ещё он мог бы открыть?
я никогда не думаю об этом. меня и так до сих пор преследуют
комары и стрижи, облака и призраки,
сладкая вата, шевелящийся тюль на окне,
бумажные феи, пенопластовые кораблики,
нарисованные звездолёты,
путешествия во времени и пространстве,
воздушные змеи, семена одуванчиков,
слишком лёгкие вещи.
.

(no subject)

ты помнишь, отменили провода:
сначала здесь, потом по всей вселенной,
но в непогоду долгая вода,
сходя с небес, служила им заменой.

ты помнишь, это было прямо здесь,
мы были кто со смены, кто с похмелья,
но слышали, как голосу с небес
звучит навстречу брат из подземелья.

о, мёртвых нет! они на том краю,
в своём раю, давно уже воскресли,
воистину воскресли и поют
на языке алисы и алексы.

они поют, а ты ещё немой,
на встречу и прощание разъятый.
голосовой помощник, боже мой,
сияющий, бессмысленный, крылатый!

скажи ему, что больше никогда,
он лучше всех, но ты ещё умнее.
а ночью поднимается вода
и обнимает остров, что умеет

сквозь слёзы плыть, над яблоней висеть,
за облаком, немыслимый, зелёный,
куда ещё не протянули сеть,
куда давно не ходят почтальоны.
.

(no subject)

Как была великим мастером забивания на всё, так и осталась, ага. Пропустила публикацию в польском журнале VariArt; знала о ней, но всё думала, что вот, пройдёт время, pdf вывесят, а может быть, и на бумаге увижу. И как-то внезапно оказалось, что времени прошло пять лет. Pdf, конечно, давным-давно висит.

Совсем не знаю польского языка, но Кшиштоф чудесно говорит на русском, и я очень благодарна ему, ну, вот так, с опозданием…




(по клику страницы открываются в полный размер)
текст на русском
.

(no subject)

переведи на свой древесный безыскусный
прозрачные стволы, печальные ряды.
река сама себе сквозь высохшее русло
поёт о призраке воды.

переведи на свой дремучий бесполезный
холодные леса, пустые корабли,
мерцание слюды, вкрапление железа,
глухую дрожь земли.

переведи слова — и прошлые, и эти:
когда среди зимы становится теплей,
голодному огню напуганные дети
несут вчерашний хлеб.

переведи для них — темно и нераздельно —
движение светил, безмолвие планет.
они опять не спят. и нету колыбельной,
и колыбели нет.
.

(no subject)

навигация тонких теней. поперёк облаков
расходящийся шрам, это след от моторки;
кто-то вышел и долго смотрел, безнадёжно трезвея,
на холмы, где огонь по сухому пригорку
опускался к воде, а потом замирал перед ней,
словно зверь перед зверем.

это в воздухе будто изъян, далеко отдающийся выстрел,
и теперь хорошо, словно что-то упало из рук,
словно жизнь, эта жуткая дура в свекольных румянах и медных монистах,
потеряла язык и утратила слух,
и теперь не нарушит гортанным своим, просторечным,
расщеплённым на лепет и плач, искривляющим крашеный рот,
ничего, ничего, пусть скорей без неё заживёт.

огородами ходит её немота, зацветает на дальних болотах,
прорастает ночными кострами, гуляет босой.
о, безграмотный дрозд, недалёкий камыш, неумелый трепещущий слёток,
что мы все перед этой зелёной грозой,

перед яблоней, вырванной вспышкой из сумерек над переправой:
ночевала одна, ничего до неё не болело,
но к рассвету такая вода поднялась,
что глядел в неё, видел внизу: начинает светиться справа,
в воде отражается слева,
то ли сердце; она всё смотрит, начинаешь тонуть, а она всё стоит и смотрит,
а потом совсем отвернётся, уйдёт с переправы, руки не подаст.
.

(no subject)

наступает ночь, засыпают маленькие соседи,
застывают в прозрачных раковинах, тихо ворочаются во мху,
завтра все ягоды станут тяжелее и слаще.

ночью никто не приближается к озеру, там пустынно и грустно,
и вода так растерянно смотрит, словно она уже не вода,
и воздух как будто не воздух; две
находящиеся в равновесии тёмные фазы,
между которыми мёрзнут сосновые иглы и жук-плавунец,
не успевший отчалить к тёплому сердцу земли,
когда ночи стали длиннее.
никого возле берега, все отвернулись,
чтобы вода не теряла лица перед смертью.

человек приходит испортить своими следами
вещество тумана, которое так старалось
вырасти тонкими иглами на прибрежной траве.

зачем ему больше не спится, что он забыл
в лесу, одинаково удалённом
от города, неба и лета,
выставившем кругом заградительный хрупкий валежник,
оснащённом системой распознавания птиц?

я действительно что-то забыл,
помоги мне вспомнить.
.

(no subject)

когда выходишь на улицу и по привычке чувствуешь себя злостным прогульщиком, и ещё осень эта ваша вся

I
сидят и читают под тёплым торшером, а им на колени
из книжки бианки осиновый лист, и становится зябко,
становится пусто, и хочется в прошлую осень,
когда приходил в воскресенье из леса,
пах кровью и порохом, грибами и прелой листвой,
охотой, и жаждой, и голодом, и табаком
из вот этих его отвратительных самокруток,
от которых всегда были жёлтые пальцы;
в прошлую осень, когда он ещё возвращался,
ворчал: ну какой тебе разводной ключ,
ты хоть знаешь, что это такое?
чего там на рынок? чего ты орёшь, ну как будто не знала,
за кого пошла, я же по жизни прогульщик,
машка, иди сюда! тут вот картошина печёная, будешь?

пока ещё сам возвращался, а не когда его привезли,
вызывали кого-то, кричали, а те приехали и говорят: опоздали.
говорят: уже ничего нельзя было сделать,
это лисичкин хлеб встал ему поперёк горла.

II
человеку так, может быть, нужно:
столько золота, столько железа и цветного стекла,
и осеннего мягкого солнца, и силы, и правды,
и торжественной музыки,
чтобы однажды проснулся в слезах и шептал:
я твой человек, не оставь меня, не оставь.

немыслимо: ты, управляющий ходом планет,
создаёшь его, любишь, а он человек
своей кошки или собаки, а он человек,
и однажды в нём поровну жизни и смерти,
но чем дальше, тем меньше и больше,
как с ним быть, рассказать ему страшную книгу,
написать им страшную книгу, чтобы сказать наконец:
я твой, не оставь меня.

III
остальное скрыто в той части травы, где она волна.
на изнанке словаря, в которой он музыка.
человек, под корень сточивший зубы о тёмный гранит,
исчезнет из жизни блаженно усталым. и скажет спасибо,
а мне, не знавшей гранита, окажется мало мёда.
в общем, всё будет плохо.

IV
посмотри на меня, говорит, сквозь эти старые мутные стёкла,
угадай меня, будто клад,
подними меня из глубин, оправдай!
что мне делать: когда о тебе говорил почтенный литературовед,
чтобы я могла записать синей ручкой в толстой тетради
с отчёркнутыми полями, где можно делать заметки карандашом,
мне стало скучно, и я убежала с лекции,
потому что была хорошая погода и звёздное небо.

ты — не ты, а то, на что я размениваю тебя,
малая мера веса, ломкий осиновый золотник,
выпавший на колени из книги, потерянной в детстве,
найденной в библиотеке первого гуманитарного корпуса,
из которого я убегала на открытые лекции
в астрономический институт через липовую аллею.

я никогда не видела звезду алькор, ни в очках, ни без них,
но она есть.
.

(no subject)

рядом, где метро и новостройки,
и цивилизация вообще,
из дому выходит самый стойкий
с ёлочным скелетом на плече.

комнату покинул самый смелый
и бредёт к помойке чуть дыша.
что ему зелёное на белом,
что ему разбитый снежный шар, —

он шагает, тихий и угрюмый,
словно погружается на дно:
год не минул, и никто не умер,
ничего сломаться не должно.

долго курит возле баков ржавых,
щурясь, озирается на свет.
я один. всё тонет. боже правый,
жизнь прожить осталось (или нет).
.

(no subject)

(А.)

I
как будто ни звука, но память о голосе ходит,
и ночь происходит, но видит рыбак рыбака,
где тёмное тело воды, вещество половодья,
стоит над землёй, обнимая свои берега,
восходит в колодцах наутро и прячется в яме,
но знаешь другую - и просишь поющей лозы,
чья дрожь обещает ключи глубоко под камнями,
чьё сердце легко, и волшебно раздвоен язык.
бежала, искала колодец, иглой укололась,
о камень споткнулась и затемно бродит без сна.
над целой водой разлетевшийся, чей это голос?
чей свет без окна?

II
исчезает, прячется окрест,
где вода печальней и обширней.
говорит: я житель этих мест,
мирный был, а стану неотмирный.
это я пою любому вслед
голосом мучительным и вещим
о душе, которой вовсе нет,
о вещах, которые не вещи,
раньше видел, а потом ослеп
от вещей, лежащих на земле.
о земле; и сам из-под земли,
страшный клад в расколотой посуде.
только этот, гаснущий вдали.
и другого голоса не будет.
.

(no subject)

это духи и тени а я существо
в этой комнате нет ничего моего
этот угол как смерть неизбежен
я прозрачен стою и прилежен

в этой комнате люди а я не жилец
если нет моего пусть небесный отец
улыбнётся гагарина шире
с фотокарточки три на четыре

из меня выбивали его как могли
за него отлучали меня от земли
лепетали ну что ты сыночек
он был лётчик конечно же лётчик

он в старинной отраве свинца и сурьмы
в драгоценной оправе такой же как мы
лучезарно в иную обитель
испытатель глядит истребитель

он не держит ремня и не ведает зла
прилетит и меня заберёт из угла
одного вместо многих небитых
высоко-высоко на орбиту