Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

.

(no subject)

навигация тонких теней. поперёк облаков
расходящийся шрам, это след от моторки;
кто-то вышел и долго смотрел, безнадёжно трезвея,
на холмы, где огонь по сухому пригорку
опускался к воде, а потом замирал перед ней,
словно зверь перед зверем.

это в воздухе будто изъян, далеко отдающийся выстрел,
и теперь хорошо, словно что-то упало из рук,
словно жизнь, эта жуткая дура в свекольных румянах и медных монистах,
потеряла язык и утратила слух,
и теперь не нарушит гортанным своим, просторечным,
расщеплённым на лепет и плач, искривляющим крашеный рот,
ничего, ничего, пусть скорей без неё заживёт.

огородами ходит её немота, зацветает на дальних болотах,
прорастает ночными кострами, гуляет босой.
о, безграмотный дрозд, недалёкий камыш, неумелый трепещущий слёток,
что мы все перед этой зелёной грозой,

перед яблоней, вырванной вспышкой из сумерек над переправой:
ночевала одна, ничего до неё не болело,
но к рассвету такая вода поднялась,
что глядел в неё, видел внизу: начинает светиться справа,
в воде отражается слева,
то ли сердце; она всё смотрит, начинаешь тонуть, а она всё стоит и смотрит,
а потом совсем отвернётся, уйдёт с переправы, руки не подаст.
.

(no subject)

наступает ночь, засыпают маленькие соседи,
застывают в прозрачных раковинах, тихо ворочаются во мху,
завтра все ягоды станут тяжелее и слаще.

ночью никто не приближается к озеру, там пустынно и грустно,
и вода так растерянно смотрит, словно она уже не вода,
и воздух как будто не воздух; две
находящиеся в равновесии тёмные фазы,
между которыми мёрзнут сосновые иглы и жук-плавунец,
не успевший отчалить к тёплому сердцу земли,
когда ночи стали длиннее.
никого возле берега, все отвернулись,
чтобы вода не теряла лица перед смертью.

человек приходит испортить своими следами
вещество тумана, которое так старалось
вырасти тонкими иглами на прибрежной траве.

зачем ему больше не спится, что он забыл
в лесу, одинаково удалённом
от города, неба и лета,
выставившем кругом заградительный хрупкий валежник,
оснащённом системой распознавания птиц?

я действительно что-то забыл,
помоги мне вспомнить.
.

(no subject)

А вот и не знаю, будет ли толк при нынешнем состоянии жж восстанавливать рабочий журнал, тем более что пароль от него канул в Лету давным-давно, а картинки пропали с хостингов.
Кто появился у меня в друзьях позже 11 года, вряд ли помнит тэг «мастерская» и волшебные вещи. Здесь должен быть абзац о тяжёлой небесной механике и удивительно закольцованной жизни, но воздержусь, пожалуй. Всё сложилось так, что этот тэг пора вернуть.

Обещала давным-давно показать сказочных птиц; вот их набралось достаточно. В фейсбуке показала, а тут почему-то нет. Ну, пускай здесь будет на одну больше.
Кому печаль, а мне скорее нравится, что повторить такую штуку невозможно: эмаль ведёт себя как хочет, и точное сочетание цветов воспроизвести не получится. Так что каждая птичка одна и сама по себе.

царевна 1

D2,8 см, серебро, горячая эмаль

Collapse )
+ -

(no subject)

а это в кино, там идет человек – и пропал,
распался на медленный прах и стекло
(непременно покажут медленно: вот человек,
а вот он пропал, распался на прах и стекло)
как будто он зеркало был – и его только что разбили.
мне хочется быстро.
из меня получилось бы несколько маленьких птиц
и немного снега.
больше я ничего не люблю.

ничего не выйдет, смотри, ничего не выйдет, -
говорит тот, кто из черной лиственницы
вырезал мой позвоночник, -
слишком прочное было дерево.

все получится, - говорит неродная моя,
ледяная кость, голубая кровь, -
вся беда от воды, вся вода за тобою глядит,
охраняет тебя, стережет.
я воды не люблю, - говорит неродная моя, -
и тебя не люблю, говорит, и глаза у нее гжель.

и следом - молчит: я носила тебя
не под сердцем, а на руках,
под большими снегами носила тебя,
белым лесом носила тебя, и еще по ночам
приходила тебя целовать с трещинкой на губе.
не жалей человека, который стекло и прах,
темноты не пей, пустоты не трогай,
приглядись – это я стою
за большими снегами.
за белым лесом.
вниз по течению.
поперек горла.
.

(no subject)

сколько той ночи нетронутой, боже правый,
сколько дождя, воды через край ведра,
сколько темнейших окон в одну оправу,
сколько латуни, олова, серебра.

много – лежат, живут, как чужие вещи,
мало – как сердцу мало одной земли.
много, родная, - так, что сквозь пальцы хлещет,
мало – сквозит меж ребер или болит.

как говорить тебя заполночь, как проститься,
все, что оплакано, просит – пусти, пусти, -
дерево мое, дерево, птица, птица! –
не уходи, в глазах у меня расти!

ночью склонись, сухие глаза целуя,
посторожи непрочную жизнь мою,
дай мне любое сердце и плоть любую –
листья, кору, оперение, чешую.
.

(no subject)

*переделаю, может, потом. upd: чуть-чуть переделала

I

и тянутся к последним поездам
окраинные руки злые лица
и родина колючая звезда
стоит под сердцем и не шевелится
не трогает не тянется обнять
не вознесет взахлеб не грохнет оземь
но скажет ли зачем она меня
учила целоваться на морозе
искать живую кровь читать следы
цвела в окне плыла в окне проездом
поющая - из ветра и воды
горючая - из снега и железаCollapse )
.

(no subject)

Я буду чуть-чуть писать для Сережи saeshka, потому что в противном случае о многом придется рассказывать вслух, и на ходу, и в шумном месте, и невовремя, и половина того, что надо сказать, где-нибудь пропадет.

Так вот, Сергей Шестаков. Первый, кого пять лет назад не осилило мое внутреннее книжническое (книжническое и фарисейское, да) литературоведение. Я никому о нем не смогла сказать ничего осмысленного, положила здесь ссылку со словами "всем читать!", выучила наизусть сколько вышло с размаху - и все. Была холодная зима, я ходила в гости к другу, счастливому хозяину обогревателя, и читала ему Шестакова. И читала себе под нос, под скрипучие каблуки на снегу, под зеленым промороженным небом "думай думай пока не выпадет снег не выпадет смерть пока ты не перестанешь плыть не перестанешь петь пока ты не перестанешь быть не перестанешь сметь", страшно спотыкаясь на "любовь моя";

теперь я могу сказать,
что прикосновение к смерти человека опрокидывает в страдательный залог: вот пять минут назад он в действительном жил и дышал, а теперь покинут и оставлен - не о своей смерти речь, конечно: свое очень легко продумывается и переживается. И речь не о страхе, ни о предчувствии, а именно о моменте проживания уже случившегося (или как будто уже случившегося): человек становится истончен и бесплотен, и его нужно удвоить, нужно удвоить его самого, и смысл, и звук всего, что происходит вокруг него и в нем -
чтобы человек из своего страдательного залога вышел целым;
выпадет снег и выпадет смерть
больше строки не держит больше буквы больше судьбы
думай думай

совершенно зримое, ощущаемое удвоение, правильное, как будто можешь подержаться за перила или за край стола.

А прикосновение ко всему, что помимо смерти, но тоже слишком (для меня, например, слишком - это выйти с поезда прямо в залив Салакка-Лахти и калужские заливные луга, прорастающие летом белыми зонтиками до горизонта) человека делает маленьким, не истончает, а уменьшает именно, заставляет хотеть себе - может быть, не осознавая, но все равно хотеть - двух пар глаз и двух сердец. И нужно от этого - то же самое, такое же удвоение и такая же опора.

Мое любимое у Шестакова вот это:

небо все выше выше все дальше земля земля
мир стал сплошной прорехой не подберешь лоскут
температура времени падает до нуля
утром тебя разбудят но не спасут
встанешь и вновь умрешь в эту жизнь в ее
прелесть и персть что подымут как донный ил
люди и птицы ангелы и зверье
боги и рыбы все кто тебя любил...


и это:

журавля прими, отпусти синицу,
свет покуда бел и рука легка,
подними перо, допиши страницу,
не прельстись соблазном черновика,
это просто: небо, земля, цикада,
эрзерум, туман, грибоед в арбе,
это мы, печаль Твоя и отрада,
будем петь хвалу и хулу Тебе...


В тексте вместо "человек" всюду читать "я".
Читать -
serge_shestakov;
здесь Сережа положил его маленькую подборку;
и еще http://magazines.russ.ru/authors/s/sshestakov/
http://www.netslova.ru/shestakov/
http://magazines.russ.ru/bereg/
http://www.novijbereg.net/RU/Tidsskrift/tidsskrift.htm
.

(no subject)

Там за окном какая-то птица, детка; не разглядеть — говорили, здесь много сов. Небо устало ждать и легло на ветки, лес отозвался тысячей голосов; небо вошло в окно, подкатило к горлу, сжало виски, потекло по щекам обидой… В самую тёмную ночь ты выходишь в город с чёрного хода, чтобы никто не видел, разглядываешь себя в мёртвой зыби ночной витрины — с большими глазами и родинкой над губой…
Все кончено, детка.
Тебе одиннадцать с половиной.
Теперь они будут охотиться за тобой.

Это несправедливо, что мальчикам проще: их не заманишь в сети чужими снами; на закате они уходят в священную рощу и возвращаются с новыми именами, сбивают стрелами птиц и угадывают погоду, и великий дух является им во сне…
…а девочки просто входят в чёрную воду
и остаются на дне.

У девочек всё спокойно, всё обыденно, все нелепо: их не пускают в лес, оставляют дома, их не пугает мутная сырость склепов — маленьких девочек хоронят в фотоальбомах, заклинают на красоту и сказочную удачу, дарят прозрачные крылья взамен драгоценных коконов, и вроде бы всё хорошо, только мама плачет над картонной коробкой с соломенным детским локоном, молочным зубом и красным прозрачным камешком, стеклянными бусами и записками от врача… Она догадалась: загорелый лохматый ангел, что подводит глаза и спускает бретельку с плеча — это кто-то другой.
Когда ты проснёшься, она будет стоять над тобой.
Не бойся.

Мальчикам проще — им положены меч и знамя, некуда деться: не завоюешь — получишь в дар; а ты улыбаешься…
сердце
пропускает удар
из удара уже не родится цунами
не накроет волной этот чёртов город
насмерть проросший страшными снами
запертый между двух одинаковых гор…
.

(no subject)

Признайся, Господи, что Ты их не создавал, драконьи зубы в распаханный ров не сеял. Их сотнями тысяч штампует огромный ксерокс, они на одно лицо в неизменно сером, на их следах никогда не растёт трава, по их щекам живая вода не течёт, любой из них обречён и обрит как рекрут, пустую жизнь добивая офисным веком. Нельзя же так издеваться над человеком — признайся, Господи, что Ты здесь совсем ни при чем.

Всё снилось, а нынче грезится наяву, что лето тянется чёрной густой резиной. Храни же от бед того, кто мечтал всю зиму перевалиться за край плетёной корзины и уползти в нескошенную траву… Того, кто живёт двадцать дней через год — храни от мелких бед и огромных ночных печалей, от черной жути пустых городских причалов; спаси его добрым утром и крепким чаем, взамен журавля дай ему двадцать пять синиц.

А время плывёт неспешно, как белый кит, вздымая брызги, глотая морскую мелочь; а здесь тридцать два в тени и конец недели, и значит, придется с обеда сидеть без дела, глядеть в окно, улыбаться и делать вид, что занят, нужен, серьёзен и вечно прав, что пахнет холодным морем стоячий воздух… Но в полседьмого метро, в полвосьмого гости; час пробил: кидай гарпун – или будет поздно. Осмелься, убей же время; дерзай, Ахав!

А Бог все глядит, мимолётно и свысока, в лице не меняясь и вниз не роняя слова, отводит глаза, вспоминает и смотрит снова, и видит, как в пятницу в половине седьмого выходят под небо дожившие до звонка.
.

зачем-то)

Продолжение. Для vekster,Задано было - "Кали-Юга".

... И чтобы над домом поднять черный флаг, протащив его на тросе через шахту лифта, прикрепив двумя верёвками: одной к телевизионной антенне, другой к ручке двери, ведущей на чердак. И чтобы над домом поднять чёрный знак: мартовская ночь, южный ветер, Кали-Юга.
... Песочные часы из голубого пластика. Внутри фиолетовый песок. Светятся в темноте. Игрушка. Я ни разу не засекала, сколько времени они отмеряют. Потому что это, по большому счету, не часы. Потому что голубые с фиолетовым песком и светятся, а должны отмерять время. Промазала по клавише — отменять время. Заметила, исправила. Исправленному не верить.
... Знать бы, куда канул мудрый кладбищенский сторож, задававший вопросы припозднившимся путникам… На его место пришло целое войско невнятных, безликих, спрашивающих только одно: «Зачем?»; этот вопрос страшнее чумы и холеры вместе взятых, потому что задавшись им однажды, ты каждое утро будешь просыпаться мучительно и тускло и спрашивать себя снова и снова, и однажды «Зачем?» превратится в «К чему?», и тогда…
Послушай, кто они такие, чтобы отвечать на их вопросы?
Послушай, острый крошечный стебель, пробивший асфальт и вытоптанную землю, — бесполезен.
И всякая мысль бесполезна, и всякое слово, а слово существует дважды — звуча и означая, и оно бесполезно вдвойне, но ты умеешь без слов? И я не умею, и объясняю, сбивчиво, путано, неумело, что ответа знать не обязательно, что свет бывает не только в конце тоннеля, что утро вечера мудренее, видишь ли…

Видишь ли, тема ясна: не влезай — убьёт. Спи до утра, не путай черное с белым; выйдя из дома, спроси у меня, что делать, и я отвечу: держаться подальше от тёмной воды, электричек и небоскребов, острых предметов, окон, дверей, и особо — брошенных склепов и торфяных болот. Знаешь ли, что оставят твоей тоске белые птицы, несущие плач о снеге; видишь, весна перешла эту ночь, как реку, вышла на отмель по щиколотку в песке. Больше не прячь клейма ненадёжной клятвы — видишь, как, выплатив дань господину жатвы, гаснет надежда — от веры на волоске. Ночи безбрежны, будто ещё зима, город в ночи невидим и край неведом. Не обмани же тех, кто тянулся следом, не обещай им мартовские шторма, не заклинай далекими островами тех, кто качается между двумя домами, зная, что скоро на оба придет чума.