Category: происшествия

.

стихи для Кати Симоновой

I
с помятою флягой отцовской,
с футбольным мячом и разбитой коленкой,
из самого сердца холодных каникул на третий этаж,
из ласковой стыни чужого двора – ты ещё не уснула? –
кричал, – выходи!
говорил: никакая ты не королевна,
зачем ты меня обманула?

я-то репейником рос, сиротой и царевичем сразу,
спал на дощатом полу головою на чёрный восток.
никогда не сиял на меня самоцветик змеиного глаза,
никогда не летал надо мной семицветик посмертный, пустой лепесток.
я-то ходил-выжидал, перекатным гулял молодцом,
громоздил стеклотару и свет в новогодние алтари,
а у тебя из-под кожи выросло серебряное кольцо –
и всякий, кто видел, сказал: это смерть, не смотри.

это свет не тебе, это звук не тебе,
не обнимет тебя, не укроет тебя, не утешит
и по имени не окликнет – о, забыла ли, как зовут?
там не сердце живёт и поёт, не болит самоцвет подснежный,
странствует ли во сне,
плачет ли наяву.Collapse )
.

(no subject)

И этого, который ужас птичий,
бродяге морок и кроту погибель,
стоящего под ветром, береги.
Пиджак его хозяина не знает,
а знает только мокрую солому,
похожую чуть-чуть на человека.
И шарф его хозяина не знает,
висит, побитый молью и погодой,
и трогает соломенное горло
(которая вязала - умерла).
Смотри, как он стоит.
И в дождь, и в стужу.
Такая ночь в рукав к нему залезла,
такой подземный гул живет в жестянках,
а все равно, держи его и слушай,
пускай стоит: плечо его - причал
для всех стрекоз и бабочек-крапивниц.

И этого, чьи мраморные руки
обуглены закатом и пылают,
простертые над городом неспящим,
где в каждом доме чайник и свеча,
где в каждом доме глобус голубой,
где каждый дом вертеп неутолимый,
подсвеченный, горящий изнутри.
Пускай стоит недвижный и прямой
над площадью и площади не чует,
отравленный искрящим языком
проезжей бестолковой фотовспышки.
Он держит только собственные крылья -
и это очень важная работа,
ведь там, внизу, и голуби, и дети,
и два киоска, и блошиный рынок.

И этого, бредущего в запое,
несущего латинское клеймо
холодное меж сердцем и ключицей,
поющего на мертвом языке.
Он потерял читательский билет,
и кошелек, и проездной, и память,
и говорит: душа моя сибирь.
Он говорит и сам не понимает,
но слышит, как под ребрами растет
крылатый жар, один сквозной простор
огромный, от которого так больно,
что боли нужно дать другое имя.
И он ее по имени зовет.

Всех нас, пожалуйста.
Любой, кто сам себе
бессменный часовой - других не видит.
И даже если любит - то не видит,
и даже если плачет - то не видит,
и охранять не может. И в ночи
не смеет ни позвать, ни дотянуться.

Поэтому смотри и охраняй.
.

Сергей Шестаков, serge_shestakov

спрашиваю: ты дух? отвечает: дождь,
спрашиваю: ты дождь? отвечает: камень,-
в белом саду, обещает, меня найдешь
у голубятни синей за облаками,
видишь, с семи холмов над равниной свет,
там и сойдемся мы на последней тризне
что остается от жизни?- ответа нет,
что остается от смерти?- спроси у жизни...
.

Выселки

(Олесе Суриковой)

I

нежилое, как будто наследство и сердце внутри,
повтори мой единственный ключ.
я хочу посмотреть.

нежилое на четверть, на память, на треть,
говори,
охраняя мою немоту.

неживое, от ветра кривое, от солнца чернее,
только было, и вот его нет,
а стояло, просилось обнять…

если дотянешься, выдерни из меня
школьное утро в оконной раме.
свет, прожигающий позвонки.
все эти бантики с букварями.
все эти дудочки и крючки.Collapse )
Сестра

(no subject)

(колыбельные для брата)

*
Пело – всё: что дворницкая метла,
что трамвай – извозчик и позвоночник,
что в глаза – из луковых оболочек –
пересохший режущий свет. И точно
обнимают сердце: сгори дотла.

Ночевать – что зиму прожить внутри,
где ещё стучится, но еле-еле;
в тёмной колыбели…

Гляди – горит.

*
Кто вышел из дома, кто видел большие следы,
уже не вернётся сюда, ибо что ему дым
и гул проводов путеводных. Но слышит себе,
что в горле у дома комок, как заслонка в трубе.
И выдохнуть нечем.
И певчее сердце – уже никому.
О, не было легче пустой колыбели в дому…Collapse )
.

Дерево

I

кому, опираясь на воздух порожний,
стоять, обернувшись к пустому окну,
во сне обмирая осиновой дрожью,
промокшей земли измерять глубину.

кому наречен этот шорох смертельный,
сквозняк посторонний, озноб и разлад,
кому лепетать языком нераздельным
о саде, о снеге, спустившемся в сад,

кому говорить, торопясь, облетая,
траве уходящей, погоде седой:
вода молодая, вода золотая
становится мертвой и страшной водой.
Collapse )
.

(no subject)

*переделаю, может, потом. upd: чуть-чуть переделала

I

и тянутся к последним поездам
окраинные руки злые лица
и родина колючая звезда
стоит под сердцем и не шевелится
не трогает не тянется обнять
не вознесет взахлеб не грохнет оземь
но скажет ли зачем она меня
учила целоваться на морозе
искать живую кровь читать следы
цвела в окне плыла в окне проездом
поющая - из ветра и воды
горючая - из снега и железаCollapse )
.

(no subject)

это здесь; только здесь не бывает чудес, обреченных на вынос.
это край, это лес, затихающий плеск: и не съест, и не выдаст.
это свет на весу переносят в горсти, осторожный и колкий:
встань в трясину, осоку к лицу поднеси, успокойся, умолкни.
острый камень в руке, голубая канва, беспокойная ранка.
посмотри: изнутри, как сухая трава, полыхает изнанка.
мы пойдем от воды в опустелую смерть, как идут на работу.
из чего – комариная звонкая твердь? – из огня и болота.
посмотри: просыпается медленный звук от осиновых просек:
заберет из чужих холодеющих рук, заберет и не спросит,
и уронит во тьму, в самодельный очаг, сквозь зеленые крылья…
…возвращайся к тому, кто любил тебя, как никого не любили.
.

(no subject)

маленькой колыбельной не обрывай, постой,
выдумщик корабельный, видишь, какой простор.
пусто тебе и просто: соль и горячий дым.
остров. огромный остров в сердце большой воды.
каменные ворота, легкие облака;
это не мель, но отмель: разница велика.
не беспокойся, чей ты: будут с тобой расти
бережные кочевья, медленные пути.
ночь до утра теплеет, прячет огонь в золе.
этих песков белее нет на большой земле,
где тяжела дорога, где горячо в груди,
где застилают окна утренние дожди,
где по туману ходят мертвые паруса,
где на ветру восходит взлетная полоса,
где ты стоишь, не чуя ни голосов, ни лет,
из-под ладони щурясь на невозможный свет.
.

и еще

вот - тонкорукая, белоголовая, губы не тронул смех;
выстроят класс по линейке - стоит выше всех и светлее всех.
камешек круглый во рту, в голове золоченое решето,
в пальцах мешочек с утренним пресным хлебом.
многие шли по следу.
не ночевал никто.

белая, тонкая, крепкая, будто бы ткань на пяльцах,
будто не слышит, как девочки шепчутся там, внизу:
страшно подумать, куда ее увезут.
страшно подумать, куда ее увезут.
завидуют так, что кусают себя за пальцы.

а потом он приходит, и руки его в золе,
и уста его в серебре, он высок и страшен,
будто гордый бог, не ведающий распятья,
говорит: ты увидишь то, что известно бессонным стражам:
как сплетаются корни в подземной мгле,
как сплетаются корни в подземной мгле,
как сплетаются корни в подземной мгле.
остальное неважно.
а еще я куплю тебе красное платье.

где эта девочка, дышит едва, спит непроглядным сном,
где эти руки и платье, где эта улица, этот дом,
косы пшеничного цвета,
мама, живущая только летом,
с осени и до весны плачущая навзрыд.
девочке хорошо. у нее ничего не болит,
ей горячо и легко, как пьяной:
смотрит с крыльца,
как бегут к порогу темноглазые сыновья,
оба в отца.

где эта девочка, эта улица, карусель заветная, где -
не говорит, не плачет, не поминает всуе,
где эта девочка, - как просыпается, так тоскует
о стеклянном стакане,
о серебряной ложке,
о мертвой воде.