Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

09.07. Это время, когда меня как будто нигде нет, — единственное, которого точно потом не будет жаль. В нём не смысл, может быть, а некоторое назначение: быть существом или даже веществом, неотделимым от дождя и цветущей воды; я знаю, что избыток фитопланктона — это плохо, но ведь глаз не отвести, какой фантастический зелёный. У меня, наверное, даже нет такого в эмалевой палитре.Collapse )
лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

Если мы теряем предмет разговора, я иногда прошу человека рассказать неожиданную, странную, а лучше вообще дурацкую историю про себя. Это обычно истории про детство. Так вот: давным-давно одной девочке тринадцати лет подарили чёрную куртку из кожзама в металлических заклёпках. Не совсем косуху, поддельно-женственный её вариант, но девочка была на седьмом небе от счастья, примерила куртку и поняла, что в ней она — совершенно другой человек. И нравится себе этим другим человеком намного больше, чем раньше.

А потом она несколько месяцев умоляла родителей перевести её в другую школу, и родители сходили с ума, пытаясь выяснить, что с этой-то школой не так. Учится, вроде бы, неплохо. Учителя, вроде бы, хорошие. Кажется, не поссорилась ни с кем, не травят, не доводят, вообще никакого внятного аргумента для перевода. А девочке просто хотелось прийти в этой куртке, — тем человеком, которым она стала в ней, — туда, где её никто не знает. И в каком-то смысле начать себя с чистого листа. Несколько лет спустя девочка была счастлива, что её никуда так и не перевели, потому что куртка была просто куртка, и ощущение себя другой — просто ощущение, и того человека, которым она нравилась себе, на самом деле не существовало. Его можно было бы вызвать из небытия огромным усилием и долго, очень долго кормить самой собой, чтобы укреплялся и становился правдой, но что из этого получилось бы, и получилось ли вообще, никто не знает.

Я иногда подозреваю какую-то вещь на человеке в том, что она говорящая, определяющая, и тогда рассматриваю её внимательно и пытаюсь понять высказывание. Но беда в том, что даже всерьёз существующее высказывание может означать для нас разное и остаться непонятым. Иногда человек надел чёрное, а иногда Надел Чёрное, а иногда прочитал книжку, в которой чёрный — очень особенный цвет, и Надел’ Чёрное’.

Когда все мы были юны и прекрасны, нам часто оказывалось по пути с одним мальчиком-ролевиком. И на вопрос «как дела?» он обычно отвечал: «а что, по лицу не видно?» (дела, как правило, были трагически плохи). Лицо мальчика всегда было эталоном покерфейса, но он этого про себя не знал.
лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

когда выходишь на улицу и по привычке чувствуешь себя злостным прогульщиком, и ещё осень эта ваша вся

I
сидят и читают под тёплым торшером, а им на колени
из книжки бианки осиновый лист, и становится зябко,
становится пусто, и хочется в прошлую осень,
когда приходил в воскресенье из леса,
пах кровью и порохом, грибами и прелой листвой,
охотой, и жаждой, и голодом, и табаком
из вот этих его отвратительных самокруток,
от которых всегда были жёлтые пальцы;
в прошлую осень, когда он ещё возвращался,
ворчал: ну какой тебе разводной ключ,
ты хоть знаешь, что это такое?
чего там на рынок? чего ты орёшь, ну как будто не знала,
за кого пошла, я же по жизни прогульщик,
машка, иди сюда! тут вот картошина печёная, будешь?

пока ещё сам возвращался, а не когда его привезли,
вызывали кого-то, кричали, а те приехали и говорят: опоздали.
говорят: уже ничего нельзя было сделать,
это лисичкин хлеб встал ему поперёк горла.

II
человеку так, может быть, нужно:
столько золота, столько железа и цветного стекла,
и осеннего мягкого солнца, и силы, и правды,
и торжественной музыки,
чтобы однажды проснулся в слезах и шептал:
я твой человек, не оставь меня, не оставь.

немыслимо: ты, управляющий ходом планет,
создаёшь его, любишь, а он человек
своей кошки или собаки, а он человек,
и однажды в нём поровну жизни и смерти,
но чем дальше, тем меньше и больше,
как с ним быть, рассказать ему страшную книгу,
написать им страшную книгу, чтобы сказать наконец:
я твой, не оставь меня.

III
остальное скрыто в той части травы, где она волна.
на изнанке словаря, в которой он музыка.
человек, под корень сточивший зубы о тёмный гранит,
исчезнет из жизни блаженно усталым. и скажет спасибо,
а мне, не знавшей гранита, окажется мало мёда.
в общем, всё будет плохо.

IV
посмотри на меня, говорит, сквозь эти старые мутные стёкла,
угадай меня, будто клад,
подними меня из глубин, оправдай!
что мне делать: когда о тебе говорил почтенный литературовед,
чтобы я могла записать синей ручкой в толстой тетради
с отчёркнутыми полями, где можно делать заметки карандашом,
мне стало скучно, и я убежала с лекции,
потому что была хорошая погода и звёздное небо.

ты — не ты, а то, на что я размениваю тебя,
малая мера веса, ломкий осиновый золотник,
выпавший на колени из книги, потерянной в детстве,
найденной в библиотеке первого гуманитарного корпуса,
из которого я убегала на открытые лекции
в астрономический институт через липовую аллею.

я никогда не видела звезду алькор, ни в очках, ни без них,
но она есть.
лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

Что касается уютненького нашего — почтенная публика довольно пошлым образом путает в последние пару лет публичное пространство с проходным двором. И вообще многое путает, потому что не привыкла давать себе труда различения, это характеристика времени, может статься.

Стояли мы на той неделе с Костей Комаровым — для разнообразия не на тёмных задворках Уралмаша, а очень даже около театра драмы — и разговаривали о сериалах. Американский драматический сериал — это, как правило, массовый продукт хорошего, а иногда даже запредельно хорошего качества. Потому что конечный потребитель этого продукта — не «масса», не «охлос», не «хавающий пипл» и вообще не множество: это зритель. То есть — Некто.
То есть даже, если угодно, Другой.
Человек под обобщённым названием artist действительно свободен только тогда, когда может обратиться к провиденциальному адресату (определение Мандельштама), не особенно заботясь о том, что часть группы адресатов высказыванием не заинтересуется — им это мелко и скучно — а часть, напротив, не сможет его воспринять в силу неподготовленности, недостаточного образования или когнитивной несостоятельности.
Отсутствие этой заботы — как ни странно — жест и показатель уважения к зрителю/читателю/слушателю — и к воспринимающей группе в целом.
Просто потому, что её наличие — пошлость высочайшей марки. «Надо делать так, чтобы любой нашёл в конечном продукте что-то своё» — дидактика посредственности и её диктатура. Тех, кому удавалось «сделать так» без пошлости и не адресуясь посредственности, мы все знаем с детства из учебников и можем пересчитать по пальцам двух рук. Гений — чрезвычайно редкая птица.Collapse )
лёгкая лодка для тяжёлой воды

Выселки

(Олесе Суриковой)

I

нежилое, как будто наследство и сердце внутри,
повтори мой единственный ключ.
я хочу посмотреть.

нежилое на четверть, на память, на треть,
говори,
охраняя мою немоту.

неживое, от ветра кривое, от солнца чернее,
только было, и вот его нет,
а стояло, просилось обнять…

если дотянешься, выдерни из меня
школьное утро в оконной раме.
свет, прожигающий позвонки.
все эти бантики с букварями.
все эти дудочки и крючки.Collapse )
Тайка

(no subject)

Пошла из дома вся такая серьезная с намерением купить разных книжек и карандашей, и тут с крыши на мою макушку шлепнулся розовый весенний мозговой слизень. Накрыло не по-детски. По возвращении домой в сумке оказались термобигуди, коробочка с тенями, красная помада и учебник французской грамматики.
Сижу, жду кудряшек на голове, читаю учебник.
Отдам что-нибудь существенное тому, кто научит меня правильно говорить французскую "r". Ненавижу ее.
лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

Пока еще идет это дурацкое счастливое время, я вот что расскажу.

Любое "ПОЙМИ ПОЖАЛУЙСТА" и два килограмма весомого, умного текста (или речи) потом, а иногда даже без "ПОЖАЛУЙСТА" - так вот, это все бессмысленно. Нас всех так по-разному выкроили, что в чужую шкуру влезть невозможно - ну, так, чтобы по-честному влезть, через чужие дырочки для глаз глянуть.

Обо всем, что невыносимо ценно, надо молчать. Потому что оно неразделимо.
Потому что никто - никогда - ни за что - не почувствует, что изнутри делает с тобой эта невыносимая ценность.Collapse )
лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

Я наконец посмотрела "Школу Злословия" с Верой,
ничего страшного не увидела,
только мне показалось, что обе стороны друг к другу одинаково равнодушны -
и обеим сторонам это одинаково обидно. Неявно, но обидно.
И что в самом разговоре есть нечто унизительно школьное, нечто от самых отвратительных побочных эффектов учебного процесса, так может говорить замдекана со студентом (замдекана все раздражает, а еще он забыл фамилию студента; студент мучительно выполняет стародавнее мамино наставление - "не гляди букой, будь поласковей и люди к тебе потянутся".

А показалось мне, что обидно, вот почему:

"Школа Злословия" - это такая психотерапия навынос, и гость про это знает, и за этим идет, - по крайней мере, так мне всегда виделось. Идет услышать о себе неприятное и неожиданное и что-то делать с этим потом. А тут - не знаю, решили ли ведущие, что для Веры самым неприятным будет демонстративный отказ говорить о ней, нарочный вывод разговора в поверхностное и безличное.

Злословие безличным не бывает, вот в чем штука.
Это, наверное, чудовищно обломно: идти на собственную публичную казнь - и на месте эшафота обнаружить болото, в котором сидят две гипножабы.

А что обидно ведущим, мне показалось из-за Блока.
Верочку вообще так некрасиво противопоставляют всем умным эстетам и неврастеникам, что даже неудобно. Вот если бы она пришла на передачу такая живая, такая красивая, но такая измученная, и стала бы говорить о печальном, было бы совсем другое дело.

А дело все в том, что с юным и прекрасным существом, дабы оно пришло измученным и стало говорить о печальном, должно что-то огромное произойти. Как с пятнадцатилетней Лизой Пиленко произошел Блок.
(я хочу, я очень часто хочу говорить за пятнадцатилетнюю Лизу Пиленко, да)
И совершенно бессмысленно вести диалог о чем угодно человеческом, когда слушающий - не причина того, что случилось с говорящим.
Может быть, раньше все гости "Школы злословия" происходили с ведущими, пусть не так ярко, как это может быть в пятнадцать, и двадцать, и двадцать пять, пусть привычно так уже, но все-таки. А с Верой не сложилось. И наоборот тоже.

Все это к тому, что мне очень не хватает возможности видеть и слышать, как с кем-нибудь кто-нибудь происходит. Это сразу делает человеков человеками.
лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

шел себе, шел, никого не трогал, - и тут, как в омут, попал в хоровод.
без толку дергаться: влип, как в мед, в растрепанный звукоряд.
взяли за правую жарко и цепко, за левую - слабой и влажной рукой,
пахли несладким вином, золотым сентябрем, спросили: кто ты такой?
я не сказал им.
они не ведают, что творят.
горят - и не ведают, что горят.
яркие, темные, страшные, мутные, как в бреду,
идут - и не чувствуют, что идут.
а я не пойду.

что мне до их тревожных, надтреснутых, ломающихся голосов,
что мне до их раскрашенных лиц, до их безумного танца,
толку мне - знать, чья в руке моей мерзнет рука...
утром они превратятся
в продавцов фиалок, аптекарей и кузнецов,
преподавателей латинского языка,
семинаристов и благородных девиц,

только я останусь как был -
за то, что посмел смеяться,
покуда они текли сквозь меня водой,
венецианской густой водой,
смолистой кровью агавы, карминным глянцем.

гляди же, как я останусь, как буду жить -
с улыбкой, которую страшно и трудно смыть,
счастливый, как идиот,
с улыбкой, которую не берет
вода - морская, святая, чистая,
черная, родниковая, прочая,
вот моя ночь -
шла чернО и длинно,
легко и страшно -
уплыла из рук, уколола, спряталась под ребром:
целовать то кленовый лист,
то губы гипсовой магдалины,
то теплый край деревянной чаши,
то струнное серебро.
лёгкая лодка для тяжёлой воды

Escape.

Всё, что доселе решалось просто, покатится кувырком, вывалится из учебников, станет недостоверным. Существование острова — вернейшая из аксиом. Спор ничего не даст. Берегите нервы.
Там, где другие ищут спасения в материке, наперебой твердя: «не могу» и «верую», я, человек, нарисованный на гладком морском песке, ныне свидетельствую: остров — реальней некуда. Он прорастает сквозь волны — там, далеко; и пока дети большой земли непогодой маются, выживший в кораблекрушении не видит материка — мерит шагами остров и улыбается. Он ничего не хочет, единожды ощутив, как под ногами теплы прибрежные камни. А я рисую на карте вокруг блёклые точки рифов и говорю: отныне все будет правильно. Рифы мне обещают, что кораблю нельзя бросить здесь якорь — и так до скончания века…
…острова нет. есть пятно на карте и странный его хозяин,
что счастлив — непозволительно
для мыслящего человека.