Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

.

(no subject)

Вот чего я не хотела знать с самого утра, оказывается: не проверяла сообщений, не могла заставить себя зайти в фейсбук. Умер Саша Петрушкин.
Collapse )
.

(no subject)

Подсмотрела такую историю, что не могу не рассказать.

Незначительный, казалось бы, эпизод из жизни дамы, внимательно разглядывающей тяжёлые, вычурные, вызывающе неаккуратные перстни в художественном салоне. Все вместе они — ужас и безвкусица, зато один такой — несомненная фишка. Главное — правильно выбрать.

Дело было двадцать лет назад или больше: она увязалась на летнюю практику за любовью всей своей жизни. Мальчик был дивно хорош, атлетически сложен и старше на два курса: с выгоревшими на солнце кудрями, в линялой брезентовой ветровке, с гитарой и сандаловыми чётками, обмотанными вокруг запястья. И вот жара, рыжая трава, пронзительно синее небо, геометрический лабиринт раскопа, и пахнет отчего-то картошкой и дачей, и она такая взрослая, такая счастливая, у поцелуев вкус дешёвого портвейна, а по ночам цикады. На третью или четвёртую ночь она рыдает в рукав какой-то малознакомой Олесе с четвёртого курса, захлёбывается тем же самым портвейном пополам со слезами, умирает от ненависти, стыда и понимания, что мужики — козлы. А теперь даже не помнит этого, как не помнит, Лёша это был, или Саша, или вообще Анатолий: он взвешен памятью, найден лёгким и отпущен по ветру, как пёрышко.

Перебирает перстни, а потом извиняется, что отняла время: она совсем не носит колец, никогда. Почему? Да кто его знает… Не носится как-то. За окном в это время фантастический кавардак: то метель, то солнце, то снежный сумрак, то голубое с розовым. Но я готова поклясться, что когда по её лицу скользнула холодноватая серая тень, дело было не в снежной туче. Как будто нежить подошла тайком и потрогала.

Она вообще не помнит, как недоумевала: «И вот это — "хорошо сохранившееся?" фу, меня тошнит!», как спрашивала, почему у черепа отваливается челюсть, как давали подержать хрупкие, чёрные и зелёные, мгновенно нагревающиеся от прикосновения кольца. Не помнит, но представляет глубоко внутри себя, подальше от сознания, как этот перстень лет через триста — что ему сделается — снимут с того, что было когда-то её рукой.

«Почему ты не придумала её сразу археологом?» — спрашивает Саша.
Вероятно, потому, что археологам подобные переживания не свойственны: наоборот, они нередко жалеют, что изотопный анализ не позволит как следует потроллить потомков.

*
Виноват во всём, конечно, Булгаков. «Театральный роман» — гениальная книга, потому что в двенадцать лет я вычитала из неё, что так можно. «Он убил некогда друга на дуэли в Пятигорске, — думал я, — и теперь этот друг приходит к нему по ночам, кивает при луне у окна головою».
А Саша помнит из него гармошку и кровь на снегу; я — нет. Перечитывала, искала, нашла: «...я хотел, чтобы услышали, как страшно поет гармоника на мосту, когда на снегу под луной расплывается кровавое пятно». И оказалось, что я тоже помню, но думала, что это Блок и, разумеется, стихи.

Удивительно: откуда вообще берутся люди, которые приходят не столько рассказать историю, сколько разрешить: «Так можно рассказывать»?
.

(no subject)

так и будет: идущий по грудь в ледяной воде
захлебнется и станет безмолвен, как черный ящик.
человек человеку корреспондент,
адвокат, собеседник, душеприказчик,
прокурор, собутыльник в дырявой майке,
пятилетний мальчик в цветных колготках,
девочка с глазами сибирской лайки,
архитектор в очереди за водкой.

а еще говорят, человек человеку брат;
человек человеку Чернобыль и Китеж-град,
человек осторожен, и нежен, и смел, и груб,
как каленый нож, как лекарство у самых губ.

и вроде бы жили,
разговаривали, дышали,
от неба прятались под разноцветный зонт...
а черный ящик на самом деле - оранжевый шарик,
каждый вечер падающий за горизонт.
.

королева

это не ночь, хорошая, просто в глазах темно.
это не кровь, хорошая, кто-то разлил вино,
заболи у собачки, у кошки, у моей девочки не боли,
это всего лишь уколотый пальчик,
господи, кто теперь у тебя внутри?
только не бойся, отдай мне веретено.
только ни слова не говори.

это такая ночь, продралась сквозь шиповник, дрожит и плачет,
только не бойся, девочка, ручки под одеяло спрячь,
маленькие, хорошие, две умещались в моей одной,
как меня жжет этой нежностью, девочка, как я давлюсь виной,
как я боюсь закричать, господи, как мне быть,
маленькая моя, как теперь мне тебя любить,
выпавшую из младенчества - сиротской моей любовью?
я бы разбила лед, а не будет тепла и крови,
будет больная черная полынья.
кто ты теперь, маленькая моя?

лучше лежи, я тебя обниму, согрею,
я принесу тебе дикую розу и певчую канарейку,
буду в макушку тебя целовать украдкой,
будет мне больно, будет тепло и сладко.
лучше совсем умри,
только ни слова не говори.
.

Обыкновенная история

*Я ненавижу этот текст. И теперь, несколько лет спустя, не удаляю только для того, чтобы иногда вспомнить и устыдиться"

*

Темноте за шторами — плавиться и расти, выпуская корни в щели оконных рам… Заклинаю тебя созвездием из пяти окон дома напротив, не гаснущих до утра: приходи скорее, мне страшно, меня не греет синий клетчатый плед, у меня в голове чёрный шар, а в груди дыра…

Он сидит в гостях и будто бы знать не знает, что его зовут по имени, заклинают, по следам его рассыпают крупную соль, по слогам выговаривают,
заговаривают,
будто зубную боль…
Открывает пиво, рассказывает друзьям, что вдвоём хорошо, но местами такая жуть; то ли жалуясь, то ли хвастаясь: «А моя — истерит, конечно, когда я не прихожу. У нее тараканов, по-честному, до хрена: то кричит: ну куда ты делся, да чтоб ты сдох; а не то идёт, покупает себе вина, и встречает по стеночке, и говорит: мне плохо, и ревёт: не могу одна».
А потом запищит в кармане. И он со вздохом
достаёт телефон, усмехаясь, — опять она…

Будет утро, и тёплый дождь, и щелчок замка, я дождусь тебя и растаю в твоих руках самым лёгким на свете льдом, и прощу тебе ночь безоглядно, и ты прости; и бесслёзно усну на твоём плече, а пока — заклинаю тебя жёлтой точкой дверного глазка, за которой пустой подъезд и холодный дом, заклинаю тебя тяжелейшим из одиночеств — ожиданием:
отпусти.


А звонят чужие, от них не знаешь куда деваться, по ночам они тоже живы, никакого толку от них скрываться; ты им нужен, куда ни прячься — от них не спастись.
Он бормочет в трубку наспех придуманное враньё,
вдруг понимая:
чужие –
это все, кто кроме неё.
…она не звонит ни в одиннадцать, ни в двенадцать. Он сидит как потерянный. В три вызывает такси.

У неё есть уютный плед и стакан портвейна; вот ещё глоток — и тепло побежит по венам, и тепло защитит от страха, от долгой ночи; а представь-ка, детка, сколько их — одиночеств — на весь мир, на огромный город, на каждый дом, и любое из них в темноте ноет старой раной, и любое из них горит зелёным цветком в правом нижнем углу экрана: говори со мной, говори, пока не остыло…
…и тогда она понимает, что отпустило,
что отрезало напрочь, что в сердце тает неживая наледь бесслёзной муки, и дыра под рёбрами зарастает, и греются руки…

А над городом ночь, по асфальту мечутся тени, а в подъезде пусто, как на кладбище в понедельник, и ключи от двери подходят к сердцу впритык, он стоит в коридоре и думает, что привык — обнимать её крепко, держать её на руках, целовать полуночную соль на её щеках, говорить: я больше не буду, засиделся в гостях под вечер, извини…
…а она не выходит к нему навстречу.
Он думает: Боже, она же ребёнок, наивный ангел с некрепкой крышей, она же так долго ждёт, так капризно верит, пускай она просто устала и смотрит сны, иначе, Господи, как она может не слышать, что я открываю дверь?.. и чувство-то глупое…
…будто его не дождались с войны.

…И тогда она оборачивается. И улыбается. И глаза её светятся, и волосы плавятся в предрассветных сумерках голубым серебром, и она говорит: ну чего ты там умер, ужин на кухне, гляди-ка, почти светло…
Вот и всё хорошо. От неё пахнет кофе и молоком. Он стоит сам не свой, как ударенный пыльным мешком. Что-то иначе — теперь и навеки; Господи, что это было? Чёрт побери, неужели вот это и называется — разлюбила?

Жутко, конечно. Как будто земная ось разом, не выдержав, дрогнула и сместилась. Больно. Будто бы что-то переломилось с жалобным тонким треском. И не срослось.
.

Никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу...

Из маленькой книги с некрасивой обложкой вытащила и попробовала на вкус: любовь необязательна. Как гром с ясного неба.

И как-то совсем уже дико, как во сне, вокруг обнаруживается мир, где сумочку подбирают под цвет туфель, где не ломают ноги на головокружительных каблуках, живут с нелюбимыми и не плачут, вспоминая о любимых, где не могут позволить себе умыться холодной водой и сразу бежать на улицу (я — могу. Я самонадеянна или всё-таки еще непростительно молода).

Так вот, на третьем шаге следует остановиться. "Я умру, если останусь одна" — это четырнадцать лет и розовые очки в золотой девочковой оправе. "Я не умру, если останусь одна" — это уже потом, с опытом, потому как действительно: не умирать же теперь... "Я не останусь одна". Вершина.
На четвёртом ты говоришь себе: любовь необязательна, покупаешь восхитительные туфли-лодочки и бутылку джина, а наутро смотришь в зеркало и говоришь: прощай, молодость.