?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: литература

30.06. Эксперимент по отрицанию стереотипов завершился настолько стереотипно, что даже не знаю, смеяться или плакать. Он и начался-то не очень: пошла в фейсбук, чтобы написать кому-нибудь развёрнутый душевный комментарий, как это у людей обычно получается. В итоге написала Чемоданову, как правильно растворять трупы кислотой в ванной. Ну, потому что понимаю в кислотах. Но честно не избегала контактов и старалась отвечать на вопросы, на которые обычно не могу ответить. В общем, эти двадцать два дня можно было провести лучше, а неделю после них — так точно. Разумеется, всё это Юнг, фон Франц и Хиллман для бедных. И вообще, человеку лучше делать то, что у него получается хорошо.

Дожди идут, а не верю. Три дня лило как из ведра, выкошенный двор позеленел, этим ребятам в лесу вообще хорошо; должно быть тихое счастье, умение исчезать в дожде и воздухе, а его всё нет, и не знаю, как позвать его. Read more...Collapse )
20858_600

Книга Юрия Казарина, известного поэтолога и литератора, включает в себя очерки, статьи и эссе, в которых содержатся портреты современных поэтов и анализируются особенности формирования особой сферы словесной культуры – культуры поэзии. Кроме того, в книгу вошли короткие эссе, посвященные рассмотрению проблем этико-эстетического содержания эпохи посткнижной культуры, онтологической нравственности и социальной безответственности. Очерки, статьи и эссе публиковались в журнале «Урал», где Ю. Казарин ведёт рубрику «Слово и культура», а также в других печатных и электронных изданиях.

Приобрести книгу в Екатеринбурге можно в редакции журнала "Урал" (ул. Малышева, д.24), несколько экземпляров есть у Константина Комарова - для тех, кому с Костей связаться проще, чем с редакцией.
Где взять книгу в Москве - напишу чуть позже.

Sep. 6th, 2013

Книга – вот: Руслан Комадей «Стекло», Челябинск, 2012.
Не рецензия ни в коем случае; вокруг и около, как обычно.

комадейRead more...Collapse )
I
с помятою флягой отцовской,
с футбольным мячом и разбитой коленкой,
из самого сердца холодных каникул на третий этаж,
из ласковой стыни чужого двора – ты ещё не уснула? –
кричал, – выходи!
говорил: никакая ты не королевна,
зачем ты меня обманула?

я-то репейником рос, сиротой и царевичем сразу,
спал на дощатом полу головою на чёрный восток.
никогда не сиял на меня самоцветик змеиного глаза,
никогда не летал надо мной семицветик посмертный, пустой лепесток.
я-то ходил-выжидал, перекатным гулял молодцом,
громоздил стеклотару и свет в новогодние алтари,
а у тебя из-под кожи выросло серебряное кольцо –
и всякий, кто видел, сказал: это смерть, не смотри.

это свет не тебе, это звук не тебе,
не обнимет тебя, не укроет тебя, не утешит
и по имени не окликнет – о, забыла ли, как зовут?
там не сердце живёт и поёт, не болит самоцвет подснежный,
странствует ли во сне,
плачет ли наяву.Read more...Collapse )

Tags:

Пришёл не потому, что слышал звон, что видел
далёкий слабый свет, что трещину в ребре
носил, как знак, что воздух в тесном горле
носил, как воду.

Пришёл и не хотел
ни утешения, ни дома, ни лекарства.
Но – винограда, спящего у медленных ворот,
но тёмного терновника, но меди колокольной,
но каменного мёда из расселин
на северном обрыве, там, где воздух
прочнее вереска. О чём ещё просить.

Не обмани меня, похожий на свечу,
открой мне книгу, да любую книгу,
и колокол на речь переведи, да, речь его сквозную
на шелест человечий.
Есть ли такая молитва – что скажешь вслух,
и тебя унесёт в океан, и тебя в океан
утащит солёная лапа, бескрайняя пена,
прямо в зелёное сердце его,
в бьющееся, кружащееся сердце его,
не обмани меня, есть ли такая молитва?Read more...Collapse )

Tags:

имярек
идет туда-то
думает то-то
с ним происходит то-то
а потом чего-то еще
мораль или хэппиенд или еще какой катарсис
...
profit


Не-не-не, товарищи.
Я поняла, что не хочу поэзии как высказывания. Я музыки хочу. И мурашек.
А из непременного высказывания заячьи ушки торчат и приходится про заек.
Не люблю вот - и все.

Sep. 22nd, 2008

А дома тепло; и можно за медленным разговором заваривать чай с брусникой, и можно сидеть до света… Но утром приходит осень с повадками прокурора и вслух говорит: я знаю, чем вы занимались летом. Сушили грибы в проёме рассохшейся дачной рамы, ходили смотреть на звезды за город — там лучше видно. Ни тайны, ни чёрной бездны, ни самой нелепой драмы… Живёте, как будто вовсе не люди. Ей-богу, стыдно. Придёшь — а они кривятся, бегут конопатить щели, едят варенье из яблок, вздыхая, что пахнет летом… Как будто нет больше смысла, как будто нет выше цели, чем отвоевать неделю у заморозков и ветра.
Листает наши тетради — попробуй ей не позволить; и хмурится удивлённо, и спрашивает с укором: откуда вы это взяли? Стащили откуда, что ли? И я говорю — конечно.
Смотри, из какого сора…

…Мне хочется оправдаться, и я говорю — послушай: в квартире номер шестнадцать седая живет старушка. Она покупает сливы, и чистит кафель до блеска, и моет полы на кухне за бежевой занавеской. Её живые подруги — герань, канарейка, лайка; её записная книжка — подобие списка Ллойда, и крепче любого камня хранит остывшее горе нежалобный мартиролог в истёршемся коленкоре. Она стоит у окошка — там золото на зелёном; она ни о ком не плачет, но помнит всех поимённо, и память её безбрежна, но даже у дна нет скорби; она уже видит тени и просит у них: я скоро; я близко, я будто спряталась — как в детстве, как понарошку… Такое солнце на улице, что мне бы ещё немножко…

А это окошко рядом, с желтеющими цветами; соседка — такая тихая; не помню, быть может, Таня. В субботу ей было тридцать, и время текло под кожей, и ночь как будто ударила по крыше чугунной гирей. А в сентябре одиночество темнее и безнадёжней, и тянет сквозь рамы холодом, и страшно в пустой квартире…
…Ревела в ванной, теряя дыхание с каждым всхлипом, и слышала: осень шепчет о смерти на всех частотах, и думала: умираю, но выжила и охрипла, и веки от слез опухли, и руки дрожат. Всего-то.
А ближе к полуночи он звонит, неделя на всю разлуку, она вытирает слёзы, она расправляет плечи… Соседка за стенкой слышит, как Таня смеётся в трубку — и словно теплее стало, и будто бы дышится легче.

В четырнадцатой квартире скучает малышка Оля, ей шесть через две недели и очень хочется в школу, но рано — оставили дома с котёнком и черепашкой. Она совсем как большая: сидит и листает книжку, и водит пальцем по строчкам, разглядывая картинки… Такое солнце, а мама уехала на поминки. Её уже брали однажды на кладбище прошлым летом. Там странно: сначала плачут, а после дают конфеты. Там белый шиповник, лилии и розовая рябина… И Оля почти не думает о спящих в холодной глине — как будто они не рядом с живыми, не тянут руки сквозь тихое небо осени, когда темно и прохладно…
Потом у неё день рождения, и мама ей дарит куклу, а старенькая соседка — огромную шоколадку.

А листья ложатся в лужи, и дождь отмывает крыши от летней засохшей пыли, и нужно заклеить окна… И если под вечер тихо, то будет легко расслышать, как холод ползёт по улицам и прячется в водостоках.
И можно забыть о лете,
повернуться лицом к востоку
и чувствовать, что от солнца —
все дальше…

Tags:

Про море

Ничего не было за окном.
Совсем ничего.
Старый Петер, хозяин «Причала», никак не мог заставить себя выбраться из-под тяжёлого, отсыревшего за ночь одеяла; всё лежал, вглядывался в заоконный туман и думал…
…что молочная белизна по утрам лежит на деревьях и крышах, как новый слой грунта на неудавшемся холсте;
…что к полудню всё будет нарисовано заново, и некоторые улицы окажутся не на своих местах, не говоря уже о колодцах;
…что туман звучит, и звук у него особенный — такой можно услышать, приложив к ушам две морских раковины одновременно;
…что шум в ушах — нехорошо, надо бы все же встать и принять капли;
…что название гостиницы, от которой до моря трое суток пути, придумал неисправимый глупец;
…и что Моррис сумасшедший.

Сумасшедший как есть. Пускай других обманут раскрытые ладони и широкая улыбка. Других подцепят на крючок прямой взгляд и умение слушать не перебивая... А старый Петер на своём веку много таких повидал. Глядит в глаза — потому что не видит; не перебивает — потому что не слышит; всё себе на уме, всё у себя внутри, а как выплеснется наружу — разбегайся кто может.

Моррис явился в июне, не раньше. Точно, в июне: только-только припекло как следует. Солнце выпаривало из земли соль. Воздух был горячий и гулкий, как под нагретым колоколом. А Моррис пришел с двумя чемоданами, и на нём была соломенная шляпа. А ещё остроносые ботинки, шейный платок и блёклый несуразный сюртук, тесный в плечах. Он заплатил за полгода вперед и снял две комнаты в мансарде. Это все Эльма, упокой Господь её душу, так чудно звала чердак. И даже в домовой книге записала — «комнаты в мансарде».

Домовая книга была заполнена на две трети и хранила почерк Эльмы — ровные круглые буковки, похожие на морскую гальку. Фиолетовые чернила выцветали. Бумага желтела. Когда Петер думал, что скоро придется разлиновать новую тетрадь и писать в ней собственным птичьим почерком, ему хотелось плакать. Read more...Collapse )
Так доживаешь до пятой по счёту осени — мятая майка, крошки печенья в кармане, и вдруг понимаешь — никто никогда не спросит: «Чьи у тебя глаза, неужели мамины?». Ходишь ничейный. По-нашему это шок. Смотришь в окошко, щиплешь на скатерти бахрому. Нянечка в сером платье убеждает: учи стишок, вымой шею и уши, вдруг приглянешься кому.

Нет, я не плачу, всё вообще хорошо, что-то попало в глаз, в переносице жарко и колко, не отвлекаюсь, сижу и учу стишок о маме с папой и новогодней елке. Потом у окна наблюдаю едва дыша: мальчик гуляет с мамой и булочку птицам крошит, она ему поправляет колючий шарф и говорит, наверное, «мой хороший»…

Все может быть — вот тебе и благая весть, вот тебе слово, которое громче выстрела… Я повторяю нелепое «даждь нам днесь» нехотя, не задумываясь о смысле, заучиваю наизусть со второй попытки, а мысли ползут как сквозь ржавое решето: надежда стоит хорошей камеры пыток, верно и дёшево — в общем, самое то… «У других всё как надо, а ты получился чудом, и живешь как попало, и бродишь себе в потёмках, говорю тебе — чудом, а если не так — откуда у тебя под ребром рыболовный крючок, детёныш?»

После прогулки всем надо убрать ботинки, переобуться в тапочки, а потом получить три фломастера и сочинить картинку к благотворительной выставке «Дети рисуют дом».
Вот ведь дурная затея, кому там давить на жалость, выводя на бумаге знакомый до слёз в глазах
свой детский дом,
имеющий форму шара,
голубой и зелёный,
с белыми шапками на полюсах…

Tags: