Category: корабли

Category was added automatically. Read all entries about "корабли".

лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

за сумеречный край в нетронутой земле,
подвинув снегопад неровными руками,
выходит, говорит: я список кораблей,
а ты сегодня кто, неведомый зеркальный,
о чём тебя поют обугленные рты,
зачем тебя глаза горячие не чают –
из сердца, из угла, из самой темноты –
я голод, говорит; я голос, отвечает,
и шёпот изнутри, и это тоже я,
оттаявший в ночи, укрывшийся в ресницах,
и белая вода, и тёмные края,
и ты, печаль моя, куда тебе не спится,
когда по берегам огромная луна,
полуночью бело в окраинах метельных,
когда летучий свет выходит из окна,
когда ночует снег на рёбрах корабельных.
лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

маленькой колыбельной не обрывай, постой,
выдумщик корабельный, видишь, какой простор.
пусто тебе и просто: соль и горячий дым.
остров. огромный остров в сердце большой воды.
каменные ворота, легкие облака;
это не мель, но отмель: разница велика.
не беспокойся, чей ты: будут с тобой расти
бережные кочевья, медленные пути.
ночь до утра теплеет, прячет огонь в золе.
этих песков белее нет на большой земле,
где тяжела дорога, где горячо в груди,
где застилают окна утренние дожди,
где по туману ходят мертвые паруса,
где на ветру восходит взлетная полоса,
где ты стоишь, не чуя ни голосов, ни лет,
из-под ладони щурясь на невозможный свет.
лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

есть опоры мостов, вышки ЛЭП, волнорезы и пирсы,
у них неприступный вид и железный нрав,
и если снимать на пленку, тяжело и просто ложится свет.
после заката в них начинает биться
большой космический телеграф,
течь марсианский медленный интернет.

в воду ведут ступени
в окончательной темноте.
все говорят не с теми.
всё рассказывают не тем.

на закате приходят случайные южные пары,
голодное солнышко кормят с руки,
глотают портвейн и пускают дым.
я стою по колено в воде под бетонной аркой,
слушаю, как вступает мне в позвонки
азбука морзе, предназначенная другим.
лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

чтобы заметить, как начинается непорядок, необязательно быть ученым.
хьюстон, у нас проблема. третьи сутки подряд горизонт остается черным.
каждый из нас носит в себе взлетную полосу и вокзал,
мы пока еще не забыли,
как это: когда поднимаешь к небу глаза - и глаза становятся голубыми,
и в ноги сквозь мертвый камень толкается палуба корабля.
пить эту синь и зелень во все зрачки,
говорить друг другу: Земля...

потому как - а что еще говорить друг другу,
если в каждом горит и бьется земная ось?
черная плоскодонка идет по лунному грунту, просвечивая насквозь.
хьюстон, у нас невозможная ночь, хочется что-нибудь видеть ясно:
гаснущий парус, серебряный спутник, призрака в капюшоне, чужое лицо,
хьюстон, все тихо, но отчего-то кажется, здесь опасно.
к этому можно привыкнуть, в конце концов,
перебирать неподвижную пыль, убивать тишину и скуку,
сниться друг другу гуляющими под дождем.
черная плоскодонка идет по лунному грунту.
хьюстон, у нас проблема: мы никого не ждем.

мы остаемся последней данью невидимым пристаням, полупрозрачным снам,
не отвечай, чего там, перепиши нас по именам,
повесь на стене в два ряда черно-белые фото -
мы лгали, когда улыбались фотографу, и поступали верно.
все было верно.
хьюстон, отбой. не до этого, извините.
мы ни при чем, нам ни холодно, ни горячо.
каждый из нас свой собственный спутник на длинной орбите.
каждый - свой собственный призрак, стоящий за левым плечом.
лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

как моя дженни ходила по росам босая,
бусы низала в четыре ряда, на углях плясала,
время шло к сентябрю, а ей-то какое дело —
пила и пела, спала с кем хотела,
глядела вполглаза, любила вполтела,
потом совсем улетела.

дженни дразнит меня каждый август,
да так, что я уже заикаюсь.
то у порога рассыплет бисер,
то среди ночи зовёт как будто, куда-то тянет,
видно, в такие дали, такие выси,
что если трезвый — без слёз не взглянешь, живым не встанешь.
то постучит, то на гвоздик повесит чётки,
то свое имя соломинкой пишет в пыли,
то запоёт о жёлтой подводной лодке
так далеко, еле слышно, как будто снится, совсем вдали.
дженни, не надо, я пью две недели, за мной пришли.

я просыпаюсь мёртвым четвёртый август,
осень за дверью, осенью будет ещё темней.
была бы дженни, колокольчик бы положила на подоконник,
снизка зелёных бус разлетелась бы по ступеням,
мы бы проснулись в одной постели.
я ведь не знаю, как её звали на самом деле,
кто был я такой, чтобы смотреть в её паспорт,
кто я такой теперь, чтобы каждое лето в память о ней
вешать на грудь невесомый колючий орден —
сухой репейник.
лёгкая лодка для тяжёлой воды

Escape.

Всё, что доселе решалось просто, покатится кувырком, вывалится из учебников, станет недостоверным. Существование острова — вернейшая из аксиом. Спор ничего не даст. Берегите нервы.
Там, где другие ищут спасения в материке, наперебой твердя: «не могу» и «верую», я, человек, нарисованный на гладком морском песке, ныне свидетельствую: остров — реальней некуда. Он прорастает сквозь волны — там, далеко; и пока дети большой земли непогодой маются, выживший в кораблекрушении не видит материка — мерит шагами остров и улыбается. Он ничего не хочет, единожды ощутив, как под ногами теплы прибрежные камни. А я рисую на карте вокруг блёклые точки рифов и говорю: отныне все будет правильно. Рифы мне обещают, что кораблю нельзя бросить здесь якорь — и так до скончания века…
…острова нет. есть пятно на карте и странный его хозяин,
что счастлив — непозволительно
для мыслящего человека.
лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

Разбираю кухонные шкафы — один надо убрать — пальцы пахнут корицей и мускатом, и на белой полке, как след крыла бабочки, тончайшая шафранная пыль, золотая, рыжая. Жестяные чайные банки с кораблями и тропическими птицами, сушёные травы, тёмный трюм, черный ром в крошечной склянке, остатки, клипер кухонный легкокрылый, за окном зеленоватая голубизна пяти часов утра.

Если бы всё было можно, я жила бы в лагере "Дозорный" в маленьком домике на сваях, не приходя в себя от криков чаек и запаха водорослей. Впрочем, и в "Звёздном" было хорошо, большой балкон вокруг четвертого нашего этажа звался палубой, в апреле по утрам шел дождь. С тех пор у меня дырки в карманах; в отчаянной детской попытке объять необъятное, обнять, схватить, увезти с собой, карманы были набиты галькой и ракушками. И чёртовы пальцы я до сих пор подбираю, как вижу. И ещё водятся у меня за домом камни, на которых отпечатались древние ракушки, и сами ракушки, окаменелые: как тут не подобрать. А открытки с корабликами и копеечные медные кольца с якорями... А здоровенная банка из-под печенья, которую _mjawa подарила мне (ещё с печеньем:)восемь лет назад на дорогу в Питер: на самой банке панорама голландского порта, на крышке бригантина, паруса белее белого...

Тринадцать лет я туда еду, еду по ночам, в душном плацкарте Москва-Адлер, с круглой луной в окне, и каждый раз думаю: наконец-то наяву, не во сне, и каждый раз просыпаюсь.