Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

.

(no subject)

Подсмотрела такую историю, что не могу не рассказать.

Незначительный, казалось бы, эпизод из жизни дамы, внимательно разглядывающей тяжёлые, вычурные, вызывающе неаккуратные перстни в художественном салоне. Все вместе они — ужас и безвкусица, зато один такой — несомненная фишка. Главное — правильно выбрать.

Дело было двадцать лет назад или больше: она увязалась на летнюю практику за любовью всей своей жизни. Мальчик был дивно хорош, атлетически сложен и старше на два курса: с выгоревшими на солнце кудрями, в линялой брезентовой ветровке, с гитарой и сандаловыми чётками, обмотанными вокруг запястья. И вот жара, рыжая трава, пронзительно синее небо, геометрический лабиринт раскопа, и пахнет отчего-то картошкой и дачей, и она такая взрослая, такая счастливая, у поцелуев вкус дешёвого портвейна, а по ночам цикады. На третью или четвёртую ночь она рыдает в рукав какой-то малознакомой Олесе с четвёртого курса, захлёбывается тем же самым портвейном пополам со слезами, умирает от ненависти, стыда и понимания, что мужики — козлы. А теперь даже не помнит этого, как не помнит, Лёша это был, или Саша, или вообще Анатолий: он взвешен памятью, найден лёгким и отпущен по ветру, как пёрышко.

Перебирает перстни, а потом извиняется, что отняла время: она совсем не носит колец, никогда. Почему? Да кто его знает… Не носится как-то. За окном в это время фантастический кавардак: то метель, то солнце, то снежный сумрак, то голубое с розовым. Но я готова поклясться, что когда по её лицу скользнула холодноватая серая тень, дело было не в снежной туче. Как будто нежить подошла тайком и потрогала.

Она вообще не помнит, как недоумевала: «И вот это — "хорошо сохранившееся?" фу, меня тошнит!», как спрашивала, почему у черепа отваливается челюсть, как давали подержать хрупкие, чёрные и зелёные, мгновенно нагревающиеся от прикосновения кольца. Не помнит, но представляет глубоко внутри себя, подальше от сознания, как этот перстень лет через триста — что ему сделается — снимут с того, что было когда-то её рукой.

«Почему ты не придумала её сразу археологом?» — спрашивает Саша.
Вероятно, потому, что археологам подобные переживания не свойственны: наоборот, они нередко жалеют, что изотопный анализ не позволит как следует потроллить потомков.

*
Виноват во всём, конечно, Булгаков. «Театральный роман» — гениальная книга, потому что в двенадцать лет я вычитала из неё, что так можно. «Он убил некогда друга на дуэли в Пятигорске, — думал я, — и теперь этот друг приходит к нему по ночам, кивает при луне у окна головою».
А Саша помнит из него гармошку и кровь на снегу; я — нет. Перечитывала, искала, нашла: «...я хотел, чтобы услышали, как страшно поет гармоника на мосту, когда на снегу под луной расплывается кровавое пятно». И оказалось, что я тоже помню, но думала, что это Блок и, разумеется, стихи.

Удивительно: откуда вообще берутся люди, которые приходят не столько рассказать историю, сколько разрешить: «Так можно рассказывать»?
.

чистопольская тетрадь

а была я маленькой и переписывала стихи в блокнот, а друзья-ровесники вдруг все вместе узнали Тарковского через Макса Фрая, ходили очарованные зеленой водой. я примерно тогда же осознала свою принадлежность иной географии, не очарованная - заговоренная жила: Кама, Кама, река моя, полыньи свои отвори; это был ключ к другой настоящей земле, которой так хотелось принадлежать, что хотелось шагнуть и замерзнуть
Collapse )
.

это уже запредельное что-то...

(с) serge_shestakov

* * *

ступай ступай в тринадцатую тьму
в седьмую тридевятую любую
а в этой места больше никому
коснусь руки – и воздух обниму
все в дырах сердце – не перелицую

здесь поздно быть и розно и в одной
ночной двоякосердой оболочке
и мертвой тлеть и течь живой водой
и вторить певчим трелью заводной
вычерпывая прошлое по ложке

куда как мал медвежий уголок
плеча и золотистая ключица
кого сей сладкий войлок уволок
тому в груди отверстой уголек
не хорохорься больше не случится

но не для тех восьмая нота лю
и синева английская за нею
кто был шутом и кумом королю
и я на доли ямбами делю
сырую боль и мыслью костенею

ступай ступай там будет невдомек
зачем цезурам пряные приправы
ступай ступай в глазах московский смог
от зимних губ державинский дымок
и не обол а два для переправы...
.

(no subject)

Приснилось:

У правителя молодая жена и мудрый советник. У жены светлые длинные волосы, у советника на плече татуировка — птица с распахнутыми крыльями.
Ты любишь меня? — спрашивает правитель. Она отвечает — да.
Ты верна мне? — Она снова отвечает — да.
Она не лжет.
Но каждый вечер он видит, как на левом её плече, на загорелой коже, всё яснее проступают очертания распахнутых крыльев.
.

флешмобное, про 1998

Про кофейни тогда почему-то в голову не приходило. Или кофеен поблизости ещё не было. Или не было денег. Встречались в лесу у полуразрушенного старого тира.

Тогда — бездомность при нормальном человеческом доме. Будто условившись, жили в готовности уйти, уехать, убежать. Тогда — какие-то неестественные, неудобные, остроугольные места: брошенные пристани, газгольдеры, стройки, ради необъяснимого восторга при виде травы, пробивающейся сквозь асфальт, и хмеля, оплетающего ржавые трубы. А впрочем, я всегда такое — город, не выдержавший схватки с травой и деревьями — любила откуда-то из самой глубины, это настолько дом, что больше не бывает.

У меня была блок-флейта, белая Yamaha, купленная за сто рублей в спортивном почему-то магазине. Я в два счёта научилась играть на ней что угодно, но возненавидела звук, как будто лишённый низких частот, и флейту потом беспечально потеряла.
У меня была синяя фенечка, сплетённая Белкой.
И бордовая футболка, которую бабушка купила себе, принесла домой, а она оказалась маленького размера.
Лучшим городом в мире мне казался Петрозаводск почему-то.
Я читала Сильвию Плат и старалась полюбить, но тогда не могла. Если бы тогда кто-то сказал, что во мне живут эти грёбаные качели, я бы смеялась над ним.

Всё это, до глубины живое, до пропущенного удара сердца, до радости, перехватывающей дыхание, обязательно должно проходить, чтобы потом изредка выплывать коротким сожалением, сознанием, что так уже нельзя.
Чтобы бессмертия не хотелось.