Category: дети

.

(no subject)

Незадолго до нового года написала в фейсбуке невинный совершенно пост. Что-то в духе: «Посмотрела «Шерлока», а все уже давным-давно посмотрели и обсудили. Понравилось».

И вдруг малознакомая интеллигентная женщина — словом с ней не перекинулись за годы взаимного чтения, лайка друг другу не обронили — пришла ко мне в личку и как-то жутко, неожиданно, по-базарному нахамила. Из-под вот этой своей аватарки с лицом университетской дамы в умных очках. Ей-то не понравилось, расстроило её, завяли помидоры и зачахли эдельвейсы, и я отчего-то должна была разделить с авторами фильма ответственность за её пошатнувшееся душевное равновесие. «Ваш Санта нагадил мне в дымоход!», где-то так.

А я совершенно не умею на такое реагировать. Это же придётся проявить свою настоящую далеко не безобидную сущность и откусить хамке голову. Я же эстет, а голова ей идёт. Так вот сижу и молчу на всякий случай. Потому что тенденция, однако. Нет-нет, чёрта с два, наши не сдаются. А не понаписать ли мне в жж всякого, сколько хватит пороху.Collapse )
.

(no subject)

переведи на свой древесный безыскусный
прозрачные стволы, печальные ряды.
река сама себе сквозь высохшее русло
поёт о призраке воды.

переведи на свой дремучий бесполезный
холодные леса, пустые корабли,
мерцание слюды, вкрапление железа,
глухую дрожь земли.

переведи слова — и прошлые, и эти:
когда среди зимы становится теплей,
голодному огню напуганные дети
несут вчерашний хлеб.

переведи для них — темно и нераздельно —
движение светил, безмолвие планет.
они опять не спят. и нету колыбельной,
и колыбели нет.
.

внезапные рыбы

прошлась сегодня по местам своих внезапных рыб с камерой и горестно обнаружила, что самые сложносочинённые рыбочки спёрты (та же судьба постигнет позавчерашнюю, наверное). с другой стороны, что горестного в том, как идёт человек по улице — а на ветке висит интерьерное украшение, ничьё, можно забрать, наверное? может быть, так даже лучше.



Collapse )

бумажные рыбы сразу не пошли — не в средней полосе, не в этой стране, не в марте, — они слишком явно перекликались с мусором и страдали от дождя. поэтому прозрачные пластиковые крышечки, ножницы и перманентные маркеры — наше всё. заодно удалось извести почти всю баночку люминофора, наваренного прошлым летом. светящиеся рыбы живут высоко, поблизости фонарей, возле детских площадок, ну, так мне захотелось. среди них много практически одинаковых прозрачных скалярий, потому что скалярию можно вырезать с закрытыми глазами за минуту, и я этим пользовалась)

Collapse )

одно плохо, сегодня страшный ветер, а рыбы лёгкие и улетают из фокуса. и второе, да, плохо: практически невозможно сфотографировать, как они светятся ночью; не берёт камера, и всё тут. но дома после лампы примерно Collapse )

в целом это оказалось безумно увлекательно, за что большущее спасибо chingizid
.

(no subject)

перед новым годом читала один рассказ, написала автору, что он чудесный, добавила в закладки, вернулась — а текст удалён. потому что, говорит автор, всем не понравилось. человекам четырём «всем». но моё «да» весило больше, чем их «нет». взяли количеством. вернее — автор взял себе это их бестолковое количество.

читала другой рассказ, плохой, не до конца. а под ним десятки комментариев. пошла смотреть, что там можно вообще комментировать. главного героя в шестидесятых в глубокой провинции мама выпорола ремнём за тройку. оказалось, они там на полном серьёзе обсуждали, что нехорошо бить детей ремнём за плохие оценки.
.

(no subject)

Облака из окна самолёта можно сфотографировать, и картинка получится достоверная: у меня в планшете с плохонькой камерой целая коллекция высотных облаков. И можно показать её кому угодно, и это как будто ослабляет первое детское впечатление: в созерцании неба на высоте десяти тысяч метров есть нечто чудное и запретное, как будто видишь не дозволенное человеку.

Но если набрать в любом поисковике «расплавленное серебро» или «расплавленное стекло», не найдётся ни одной фотографии, похожей на правду. Нет иного, кроме человеческого глаза, способного передать свечение — из вишнёвого в золото и белизну и обратно, — и скользящую подвижность поверхности, и ещё не-зрительный, может быть, толчок в сердце.

Или вот ещё флюорит, мой любимый минерал. Он хорошо получается на фотографиях, со всеми тончайшими переходами цвета, но без ощущения сахара, и соли, и нехолодного льда: так, картинкой, и не объяснить, за что люблю его.

Вообще с минералами страшная засада: я всё время разглядываю их на выставках вживую и в сети на картинках, и каждый раз, как нравится какой-то неизвестный и прекрасный, оказывается, что он либо радиоактивен, либо токсичен, либо просто слишком хрупок. Тот же флюорит — четвёрка по Моосу; любовательный, то есть, камень, — и только.

Нашла себе маленькое развлечение, иногда тащу из лома непарную серьгу, предназначенную в переплавку, и делаю из неё подвеску с витражной эмалью. Забавное чувство: как будто случайно спасаешь нечто крохотное и бессмысленное, но немного живое.

Collapse )
.

(no subject)

Одно из самых волшебных детских воспоминаний — чёрная лыжная мазь. Даже стрёмная с виду штука может иметь отношение к волшебству.
Дед говорит: чёрную бери, — и это значит, что сейчас я выйду туда, куда ни один нормальный человек добровольно не пойдёт и даже собаку не выгонит. Где нос и пальцы исчезнут за полчаса — ибо перестанут быть даны в ощущениях. В хрустальное царство, в застывший освещённый мир, голубой и оранжевый, зелёный и звёздный в сумерках; где всё равно будет тёмный незамерзающий ручей под железнодорожным мостом и мягкие иглы инея повсюду. Инеем обрастает шарф, где дышишь, потом ресницы, и неудобно моргать. Потом жутковато кажется, что замерзают сами глаза. И вспоминаешь замёрзшими глазами по «Юному натуралисту»: сосульки, наледь, торосы, наст, фирн.
Восемнадцать лет назад я увела знакомого Митю гулять на заброшенную пристань — за шесть километров пешком, в самые холода, с бледным солнцем в замёрзшем небе.
А двадцать и больше лет назад — ходила тайком к железной дороге, чтобы смотреть, как пролетает огромный и невесомый поезд, весь в белом дыму и светящейся пыли.
Это сродни любопытству к безвоздушным пространствам и большим глубинам, к местам, где человек не сумел бы жить, — только любопытство уже любовь.
Я много читала раньше, чем имело смысл читать ребёнку, и «сёстры тяжесть и нежность» — было о еловых лапах в большие снега.
И не любила никогда почему-то ни единой книги о полярниках, покорении Арктики и всём таком.
Чем белее и ледянее снаружи, тем ярче старое домашнее золото, тем меньше и круглее сам тёплый дом — как мандарин, как ёлочный шар, как отражение настольной лампы в полированной деревянной глубине.
Я хочу жить в купальне с мышами-невидимками, вот что.
.

(no subject)

Дом был с высочайшими окнами в голубых решётках, и в круглом завершении каждой решётки — солнце, а сбоку деревянная лестница с балконами в каждом пролёте, мне был тридцать один год и я бывала здесь подростком — так утверждала память. Во дворе дома всегда было холодно, но шаг за калитку — и жаркая набережная. От калитки налево — к татарам, направо — в горы, сорок шагов вперёд — в море, я знала наизусть.
Между тем — я вышла с вокзала три часа как, и удивлялась виноградникам и цветам бутылочного дерева, кизилу и кермеку, всякому незнакомому растению, и нарушила границы частной собственности, проникнув сквозь дыру в заборе, чтобы разглядеть, как растёт грецкий орех. И сорвала какую-то огромную красную ягоду с огромного тёмного дерева — это была алыча, наверное, и с тех пор Дима Коломенский, с которым мы гуляли куда ноги носят, всё время говорил: смотри, Катя, какая ягода, только не ешь, мало ли!

И ещё я хотела недавно написать письмо о волшебном детском воспоминании, о чёрных елях, под которыми проходишь согнувшись, а взрослые не проходят вообще, им не по росту царство Нижнего Леса, и земля под елями в старой хвое, а в хвое шишки и грибы, и под нею уголь и колдовское золото.
А на самом деле это чёрно-белая картинка из книги «Рони, дочь разбойника».Collapse )
.

(no subject)

Погляди, он скажет, шар голубой и воздушный колокол,
молоко тумана, ранние сумерки вдоль берегов.
Господи, нет ничего тяжелее облака.
Горше меда нет ничего.

Погляди, он скажет, набело перелистаны
перелески, выселки, двери с пустых петель.
Дети мои осины, синицы, лиственницы.
Не плачь, не пугай детей.

Погляди, он скажет, водоросли и волосы,
корни и руки, золото и шитье.
Господи, нет печальней воды, поющей о воздухе.
Нет счастливей ее.
.

(no subject)

И этого, который ужас птичий,
бродяге морок и кроту погибель,
стоящего под ветром, береги.
Пиджак его хозяина не знает,
а знает только мокрую солому,
похожую чуть-чуть на человека.
И шарф его хозяина не знает,
висит, побитый молью и погодой,
и трогает соломенное горло
(которая вязала - умерла).
Смотри, как он стоит.
И в дождь, и в стужу.
Такая ночь в рукав к нему залезла,
такой подземный гул живет в жестянках,
а все равно, держи его и слушай,
пускай стоит: плечо его - причал
для всех стрекоз и бабочек-крапивниц.

И этого, чьи мраморные руки
обуглены закатом и пылают,
простертые над городом неспящим,
где в каждом доме чайник и свеча,
где в каждом доме глобус голубой,
где каждый дом вертеп неутолимый,
подсвеченный, горящий изнутри.
Пускай стоит недвижный и прямой
над площадью и площади не чует,
отравленный искрящим языком
проезжей бестолковой фотовспышки.
Он держит только собственные крылья -
и это очень важная работа,
ведь там, внизу, и голуби, и дети,
и два киоска, и блошиный рынок.

И этого, бредущего в запое,
несущего латинское клеймо
холодное меж сердцем и ключицей,
поющего на мертвом языке.
Он потерял читательский билет,
и кошелек, и проездной, и память,
и говорит: душа моя сибирь.
Он говорит и сам не понимает,
но слышит, как под ребрами растет
крылатый жар, один сквозной простор
огромный, от которого так больно,
что боли нужно дать другое имя.
И он ее по имени зовет.

Всех нас, пожалуйста.
Любой, кто сам себе
бессменный часовой - других не видит.
И даже если любит - то не видит,
и даже если плачет - то не видит,
и охранять не может. И в ночи
не смеет ни позвать, ни дотянуться.

Поэтому смотри и охраняй.
.

Выселки

(Олесе Суриковой)

I

нежилое, как будто наследство и сердце внутри,
повтори мой единственный ключ.
я хочу посмотреть.

нежилое на четверть, на память, на треть,
говори,
охраняя мою немоту.

неживое, от ветра кривое, от солнца чернее,
только было, и вот его нет,
а стояло, просилось обнять…

если дотянешься, выдерни из меня
школьное утро в оконной раме.
свет, прожигающий позвонки.
все эти бантики с букварями.
все эти дудочки и крючки.Collapse )