?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: дети

внезапные рыбы

прошлась сегодня по местам своих внезапных рыб с камерой и горестно обнаружила, что самые сложносочинённые рыбочки спёрты (та же судьба постигнет позавчерашнюю, наверное). с другой стороны, что горестного в том, как идёт человек по улице — а на ветке висит интерьерное украшение, ничьё, можно забрать, наверное? может быть, так даже лучше.



+4Collapse )

бумажные рыбы сразу не пошли — не в средней полосе, не в этой стране, не в марте, — они слишком явно перекликались с мусором и страдали от дождя. поэтому прозрачные пластиковые крышечки, ножницы и перманентные маркеры — наше всё. заодно удалось извести почти всю баночку люминофора, наваренного прошлым летом. светящиеся рыбы живут высоко, поблизости фонарей, возле детских площадок, ну, так мне захотелось. среди них много практически одинаковых прозрачных скалярий, потому что скалярию можно вырезать с закрытыми глазами за минуту, и я этим пользовалась)

скалярияCollapse )

одно плохо, сегодня страшный ветер, а рыбы лёгкие и улетают из фокуса. и второе, да, плохо: практически невозможно сфотографировать, как они светятся ночью; не берёт камера, и всё тут. но дома после лампы примерно так:Collapse )

в целом это оказалось безумно увлекательно, за что большущее спасибо chingizid
Облака из окна самолёта можно сфотографировать, и картинка получится достоверная: у меня в планшете с плохонькой камерой целая коллекция высотных облаков. И можно показать её кому угодно, и это как будто ослабляет первое детское впечатление: в созерцании неба на высоте десяти тысяч метров есть нечто чудное и запретное, как будто видишь не дозволенное человеку.

Но если набрать в любом поисковике «расплавленное серебро» или «расплавленное стекло», не найдётся ни одной фотографии, похожей на правду. Нет иного, кроме человеческого глаза, способного передать свечение — из вишнёвого в золото и белизну и обратно, — и скользящую подвижность поверхности, и ещё не-зрительный, может быть, толчок в сердце.

Или вот ещё флюорит, мой любимый минерал. Он хорошо получается на фотографиях, со всеми тончайшими переходами цвета, но без ощущения сахара, и соли, и нехолодного льда: так, картинкой, и не объяснить, за что люблю его.

Вообще с минералами страшная засада: я всё время разглядываю их на выставках вживую и в сети на картинках, и каждый раз, как нравится какой-то неизвестный и прекрасный, оказывается, что он либо радиоактивен, либо токсичен, либо просто слишком хрупок. Тот же флюорит — четвёрка по Моосу; любовательный, то есть, камень, — и только.

Нашла себе маленькое развлечение, иногда тащу из лома непарную серьгу, предназначенную в переплавку, и делаю из неё подвеску с витражной эмалью. Забавное чувство: как будто случайно спасаешь нечто крохотное и бессмысленное, но немного живое.

три штучкиCollapse )

Tags:

Одно из самых волшебных детских воспоминаний — чёрная лыжная мазь. Даже стрёмная с виду штука может иметь отношение к волшебству.
Дед говорит: чёрную бери, — и это значит, что сейчас я выйду туда, куда ни один нормальный человек добровольно не пойдёт и даже собаку не выгонит. Где нос и пальцы исчезнут за полчаса — ибо перестанут быть даны в ощущениях. В хрустальное царство, в застывший освещённый мир, голубой и оранжевый, зелёный и звёздный в сумерках; где всё равно будет тёмный незамерзающий ручей под железнодорожным мостом и мягкие иглы инея повсюду. Инеем обрастает шарф, где дышишь, потом ресницы, и неудобно моргать. Потом жутковато кажется, что замерзают сами глаза. И вспоминаешь замёрзшими глазами по «Юному натуралисту»: сосульки, наледь, торосы, наст, фирн.
Восемнадцать лет назад я увела знакомого Митю гулять на заброшенную пристань — за шесть километров пешком, в самые холода, с бледным солнцем в замёрзшем небе.
А двадцать и больше лет назад — ходила тайком к железной дороге, чтобы смотреть, как пролетает огромный и невесомый поезд, весь в белом дыму и светящейся пыли.
Это сродни любопытству к безвоздушным пространствам и большим глубинам, к местам, где человек не сумел бы жить, — только любопытство уже любовь.
Я много читала раньше, чем имело смысл читать ребёнку, и «сёстры тяжесть и нежность» — было о еловых лапах в большие снега.
И не любила никогда почему-то ни единой книги о полярниках, покорении Арктики и всём таком.
Чем белее и ледянее снаружи, тем ярче старое домашнее золото, тем меньше и круглее сам тёплый дом — как мандарин, как ёлочный шар, как отражение настольной лампы в полированной деревянной глубине.
Я хочу жить в купальне с мышами-невидимками, вот что.

Tags:

Jun. 18th, 2015

Дом был с высочайшими окнами в голубых решётках, и в круглом завершении каждой решётки — солнце, а сбоку деревянная лестница с балконами в каждом пролёте, мне был тридцать один год и я бывала здесь подростком — так утверждала память. Во дворе дома всегда было холодно, но шаг за калитку — и жаркая набережная. От калитки налево — к татарам, направо — в горы, сорок шагов вперёд — в море, я знала наизусть.
Между тем — я вышла с вокзала три часа как, и удивлялась виноградникам и цветам бутылочного дерева, кизилу и кермеку, всякому незнакомому растению, и нарушила границы частной собственности, проникнув сквозь дыру в заборе, чтобы разглядеть, как растёт грецкий орех. И сорвала какую-то огромную красную ягоду с огромного тёмного дерева — это была алыча, наверное, и с тех пор Дима Коломенский, с которым мы гуляли куда ноги носят, всё время говорил: смотри, Катя, какая ягода, только не ешь, мало ли!

И ещё я хотела недавно написать письмо о волшебном детском воспоминании, о чёрных елях, под которыми проходишь согнувшись, а взрослые не проходят вообще, им не по росту царство Нижнего Леса, и земля под елями в старой хвое, а в хвое шишки и грибы, и под нею уголь и колдовское золото.
А на самом деле это чёрно-белая картинка из книги «Рони, дочь разбойника».Read more...Collapse )

Tags:

Jan. 25th, 2013

И этого, который ужас птичий,
бродяге морок и кроту погибель,
стоящего под ветром, береги.
Пиджак его хозяина не знает,
а знает только мокрую солому,
похожую чуть-чуть на человека.
И шарф его хозяина не знает,
висит, побитый молью и погодой,
и трогает соломенное горло
(которая вязала - умерла).
Смотри, как он стоит.
И в дождь, и в стужу.
Такая ночь в рукав к нему залезла,
такой подземный гул живет в жестянках,
а все равно, держи его и слушай,
пускай стоит: плечо его - причал
для всех стрекоз и бабочек-крапивниц.

И этого, чьи мраморные руки
обуглены закатом и пылают,
простертые над городом неспящим,
где в каждом доме чайник и свеча,
где в каждом доме глобус голубой,
где каждый дом вертеп неутолимый,
подсвеченный, горящий изнутри.
Пускай стоит недвижный и прямой
над площадью и площади не чует,
отравленный искрящим языком
проезжей бестолковой фотовспышки.
Он держит только собственные крылья -
и это очень важная работа,
ведь там, внизу, и голуби, и дети,
и два киоска, и блошиный рынок.

И этого, бредущего в запое,
несущего латинское клеймо
холодное меж сердцем и ключицей,
поющего на мертвом языке.
Он потерял читательский билет,
и кошелек, и проездной, и память,
и говорит: душа моя сибирь.
Он говорит и сам не понимает,
но слышит, как под ребрами растет
крылатый жар, один сквозной простор
огромный, от которого так больно,
что боли нужно дать другое имя.
И он ее по имени зовет.

Всех нас, пожалуйста.
Любой, кто сам себе
бессменный часовой - других не видит.
И даже если любит - то не видит,
и даже если плачет - то не видит,
и охранять не может. И в ночи
не смеет ни позвать, ни дотянуться.

Поэтому смотри и охраняй.

Tags:

Выселки

(Олесе Суриковой)

I

нежилое, как будто наследство и сердце внутри,
повтори мой единственный ключ.
я хочу посмотреть.

нежилое на четверть, на память, на треть,
говори,
охраняя мою немоту.

неживое, от ветра кривое, от солнца чернее,
только было, и вот его нет,
а стояло, просилось обнять…

если дотянешься, выдерни из меня
школьное утро в оконной раме.
свет, прожигающий позвонки.
все эти бантики с букварями.
все эти дудочки и крючки.Read more...Collapse )

Tags:

arbor genealogica

upd: не выдержала и поставила знаки препинания и большие буквы в именах собственных.

I

прабабка Евдокия белоручка,
одни глаза - берлинская лазурь.
сперва учили, а теперь не учат:
до света разбудили и везут
на досках, на шинелях, без подушки;
молчат соседи, кашляет конвой.
тепло ли тебе, девица, в теплушке?
хорош ли дом железный кочевой?
и привезли, где сразу по колено,
по пояс говорящая вода:
холодный май, большая речка Лена,
кукушкин лен, цветная лебеда.
где заросли ломает ледоходом,
гуляют каторжане волчья сыть,
земля-зима, мертвецкая свобода,
как будто больше нечего делить.
и незачем в руках носить уголья,
под языком соленые слова.
весна у всех одна.
в лесу и в поле.
земля и воля.
небо и трава. Read more...Collapse )

Tags:

Про море

Ничего не было за окном.
Совсем ничего.
Старый Петер, хозяин «Причала», никак не мог заставить себя выбраться из-под тяжёлого, отсыревшего за ночь одеяла; всё лежал, вглядывался в заоконный туман и думал…
…что молочная белизна по утрам лежит на деревьях и крышах, как новый слой грунта на неудавшемся холсте;
…что к полудню всё будет нарисовано заново, и некоторые улицы окажутся не на своих местах, не говоря уже о колодцах;
…что туман звучит, и звук у него особенный — такой можно услышать, приложив к ушам две морских раковины одновременно;
…что шум в ушах — нехорошо, надо бы все же встать и принять капли;
…что название гостиницы, от которой до моря трое суток пути, придумал неисправимый глупец;
…и что Моррис сумасшедший.

Сумасшедший как есть. Пускай других обманут раскрытые ладони и широкая улыбка. Других подцепят на крючок прямой взгляд и умение слушать не перебивая... А старый Петер на своём веку много таких повидал. Глядит в глаза — потому что не видит; не перебивает — потому что не слышит; всё себе на уме, всё у себя внутри, а как выплеснется наружу — разбегайся кто может.

Моррис явился в июне, не раньше. Точно, в июне: только-только припекло как следует. Солнце выпаривало из земли соль. Воздух был горячий и гулкий, как под нагретым колоколом. А Моррис пришел с двумя чемоданами, и на нём была соломенная шляпа. А ещё остроносые ботинки, шейный платок и блёклый несуразный сюртук, тесный в плечах. Он заплатил за полгода вперед и снял две комнаты в мансарде. Это все Эльма, упокой Господь её душу, так чудно звала чердак. И даже в домовой книге записала — «комнаты в мансарде».

Домовая книга была заполнена на две трети и хранила почерк Эльмы — ровные круглые буковки, похожие на морскую гальку. Фиолетовые чернила выцветали. Бумага желтела. Когда Петер думал, что скоро придется разлиновать новую тетрадь и писать в ней собственным птичьим почерком, ему хотелось плакать. Read more...Collapse )
Так доживаешь до пятой по счёту осени — мятая майка, крошки печенья в кармане, и вдруг понимаешь — никто никогда не спросит: «Чьи у тебя глаза, неужели мамины?». Ходишь ничейный. По-нашему это шок. Смотришь в окошко, щиплешь на скатерти бахрому. Нянечка в сером платье убеждает: учи стишок, вымой шею и уши, вдруг приглянешься кому.

Нет, я не плачу, всё вообще хорошо, что-то попало в глаз, в переносице жарко и колко, не отвлекаюсь, сижу и учу стишок о маме с папой и новогодней елке. Потом у окна наблюдаю едва дыша: мальчик гуляет с мамой и булочку птицам крошит, она ему поправляет колючий шарф и говорит, наверное, «мой хороший»…

Все может быть — вот тебе и благая весть, вот тебе слово, которое громче выстрела… Я повторяю нелепое «даждь нам днесь» нехотя, не задумываясь о смысле, заучиваю наизусть со второй попытки, а мысли ползут как сквозь ржавое решето: надежда стоит хорошей камеры пыток, верно и дёшево — в общем, самое то… «У других всё как надо, а ты получился чудом, и живешь как попало, и бродишь себе в потёмках, говорю тебе — чудом, а если не так — откуда у тебя под ребром рыболовный крючок, детёныш?»

После прогулки всем надо убрать ботинки, переобуться в тапочки, а потом получить три фломастера и сочинить картинку к благотворительной выставке «Дети рисуют дом».
Вот ведь дурная затея, кому там давить на жалость, выводя на бумаге знакомый до слёз в глазах
свой детский дом,
имеющий форму шара,
голубой и зелёный,
с белыми шапками на полюсах…

Tags: