Category: город

Category was added automatically. Read all entries about "город".

.

(no subject)

А раньше, раньше-то было ради чего терпеть Москву.
Электричка, во-первых. Подростком я страдала/наслаждалась дромоманией, и электричка была её колыбелью. Жёлтый свет, запах железной дороги, ноги горячие от печки, зимние узоры во всё мутное окно.
Эскалатор, во-вторых. Мало того что лесенка-чудесенка, я ещё и не отделяла первое время метро от «Детского мира» с его фантастической каруселью. Думала, что всё метро — такое.
В-третьих, «Ундина», «Синяя птица» и «Щелкунчик». Кабы не они, наверное, не мечталось бы потом уйти в подмастерья к какому-нибудь страшному колдуну.
Музеи, в-четвёртых. Не художественные: зоологический, палеонтологический, политехнический. Помнится совсем смутно: ещё немецкие фарфоровые куклы, расписные окарины, музыкальные шкатулки, шагающие механизмы. К художественным музеям я по сей день почти равнодушна.
(хотя нет, нет: когда двадцать лет назад мы познакомились с Аней, то едва ли не первым делом поехали в Третьяковку показывать друг другу любимые картины — чтобы друг друга понимать)

А теперь-то не для чего терпеть.
Я несколько раз ночевала у подруги над большим шоссе, по которому бесконечно, непрерывно летят скорая и полиция, и поняла, что просыпаться ранним утром в совершенной глухой тишине — бесценно.
И каждый раз приезжаю домой с невнятным чувством, пытаясь разобрать, что оно — кроме неутолённой жажды. Лесенки-чудесенки-то не было. И вообще никогда больше не будет.

Если не это, то хотя бы другое, позднее: когда маленькой студенткой едешь, кое-как примостившись в набитом тамбуре, дышишь на пальцы и протираешь очки шарфом, перелистываешь чью-то затрёпанную распечатку, летишь в рай, а кругом стремится, и грохочет, и живёт, и ругается, и дышит.

В общем, была на non-fiction два раза, купила много номеров «Кота Шредингера», всех видела, всех люблю, тоска ужасная.

И там ещё картинка. Мне прошлой зимой нравилось делать такие картинки — быстро-быстро вскидывать камеру и щёлкать, когда кто-то идёт или бежит в темноте.
Collapse )
+ -

Был рай

I
живое мёрзнет, прячется в рукав,
короткий путь теснится по излому
кустарника; для птичьего зрачка
прохожий равен дереву и дому,
плывущему в рождественском дыму,
и в целом свете больше никому.Collapse )
.

прогулка (с какими-то скобками)

пойдем куда-нибудь. пойдем погреться.
в метро; и в книжный, если не закрыт.
у нас как будто долгое соседство
руки и сердца, корня и коры,
и братство одинаковых по росту -
так горячо, что кажется, теперь
короткое предзимнее сиротство
неощутимо,
но закроешь дверь,
развяжешь шарф и спрячешься лицом
в сырой рукав осеннего пальто,
и включишь свет. и коридор пустой.
и в нем соседства нет.
и братства нет.

(мне нужно знать:
у каждого под кожей -
бежит и прожигает пальцы дрожью -
один огромный свет.Collapse )
.

Раскопала ужжасно ностальгический стиш)

Вы, кто живёт и дышит чужими снами, каждую сказку пробуя на излом, слушайте: дочь короля вышивала знамя жемчугом, белым шёлком и серебром. Бархат струился с колен тяжело и сонно, сумерки прятали поднятые мосты…
Белые ветви росли из-под пальцев её невесомых,
их осыпали серебряные цветы.

В кронах деревьев плакал осенний ветер, в доме не жгли огня и боялись петь…
Ей говорили: очнись, он не стоит смерти.
Она не хотела знать, что такое смерть.
Что ей Заморье, если не страшно верить, если огонь на башнях не догорел…
…Там, под высоким кровом ночных деревьев,
она вышивала знамя. А он смотрел...

…Смотрел, и вдруг захлестнула — водой по плечи — такая нежность, такая жалость, что в горле ком: к неумелым стежкам, к рукам её человечьим, к тонкой косичке и дурацкой оправе очков; так обжигала нелепость ночного бреда, так лепетала неведомым языком… Кого он видел в ней, так выдыхая — Melda — будто назвал по имени…
…а потом

август тянулся ветрено и дождливо, к ночи промозглый сумрак казался злей; город шумел, у метро продавали сливы, ранние астры и книжки по пять рублей. Выйти под дождь. Говорить и не знать ответа. Путать легенду и бывшее наяву. Не звезды Варды — слепые огни проспекта рыжим и розовым светятся сквозь листву. Можно шагать вдвоём, напевая песню, выдумать в небе звёздное серебро; перебежать проспект, упустить троллейбус, выругаться на квэнья, пойти к метро…

Всё, что осталось — проснуться в одной постели: утро, холодный чай и табачный дым…
…они говорят, это было на самом деле.
…и кто я такая, чтобы не верить им.
.

(no subject)

Признайся, Господи, что Ты их не создавал, драконьи зубы в распаханный ров не сеял. Их сотнями тысяч штампует огромный ксерокс, они на одно лицо в неизменно сером, на их следах никогда не растёт трава, по их щекам живая вода не течёт, любой из них обречён и обрит как рекрут, пустую жизнь добивая офисным веком. Нельзя же так издеваться над человеком — признайся, Господи, что Ты здесь совсем ни при чем.

Всё снилось, а нынче грезится наяву, что лето тянется чёрной густой резиной. Храни же от бед того, кто мечтал всю зиму перевалиться за край плетёной корзины и уползти в нескошенную траву… Того, кто живёт двадцать дней через год — храни от мелких бед и огромных ночных печалей, от черной жути пустых городских причалов; спаси его добрым утром и крепким чаем, взамен журавля дай ему двадцать пять синиц.

А время плывёт неспешно, как белый кит, вздымая брызги, глотая морскую мелочь; а здесь тридцать два в тени и конец недели, и значит, придется с обеда сидеть без дела, глядеть в окно, улыбаться и делать вид, что занят, нужен, серьёзен и вечно прав, что пахнет холодным морем стоячий воздух… Но в полседьмого метро, в полвосьмого гости; час пробил: кидай гарпун – или будет поздно. Осмелься, убей же время; дерзай, Ахав!

А Бог все глядит, мимолётно и свысока, в лице не меняясь и вниз не роняя слова, отводит глаза, вспоминает и смотрит снова, и видит, как в пятницу в половине седьмого выходят под небо дожившие до звонка.