Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

лёгкая лодка для тяжёлой воды

3. Нижнее

У Антипова-старшего в кармане тренькнул телефон. Он сделал безразличное лицо, которое Антипова-старшая особенно ненавидела, для виду неспешно — разве что громче обычного хрустя баранкой — допил чай и ушёл на улицу. И оттуда, прямо с крыльца, торопливо запищал кнопками. Елизавета, хозяйка дачи, сочувственно вздохнула.
— Лиз, — сказала Антипова-старшая, — давай напьёмся вечером, а? Сил моих больше нет!
— Не напьёмся, — поправила Елизавета, — а культурно употребим. У меня наливочка есть черноплодная. Лещик копчёный. Ещё чего-нибудь намутим. Посидим, вспомним молодость.
— Было бы что вспоминать!
— А может, — раздумчиво сказала Елизавета, наблюдая, как квартирантка уминает яблочный пирог вприкуску с солёной черемшой, — и не употребим…
— Лизка, ну давай! Мальчики на пруды пойдут. Игорь до ночи будет шляться, с этой своей разговоры вести… А мне что, сидеть и крестиком вышивать?
— Не нравится крестиком — спицы могу принести. У меня ниток много. Голубые есть, розовые. Пинеточки вязать умеешь? Ты что так смотришь, не чувствуешь ещё?
— Вот так и знала, — сказала Антипова-старшая. И разревелась.Collapse )
лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

Одно из самых волшебных детских воспоминаний — чёрная лыжная мазь. Даже стрёмная с виду штука может иметь отношение к волшебству.
Дед говорит: чёрную бери, — и это значит, что сейчас я выйду туда, куда ни один нормальный человек добровольно не пойдёт и даже собаку не выгонит. Где нос и пальцы исчезнут за полчаса — ибо перестанут быть даны в ощущениях. В хрустальное царство, в застывший освещённый мир, голубой и оранжевый, зелёный и звёздный в сумерках; где всё равно будет тёмный незамерзающий ручей под железнодорожным мостом и мягкие иглы инея повсюду. Инеем обрастает шарф, где дышишь, потом ресницы, и неудобно моргать. Потом жутковато кажется, что замерзают сами глаза. И вспоминаешь замёрзшими глазами по «Юному натуралисту»: сосульки, наледь, торосы, наст, фирн.
Восемнадцать лет назад я увела знакомого Митю гулять на заброшенную пристань — за шесть километров пешком, в самые холода, с бледным солнцем в замёрзшем небе.
А двадцать и больше лет назад — ходила тайком к железной дороге, чтобы смотреть, как пролетает огромный и невесомый поезд, весь в белом дыму и светящейся пыли.
Это сродни любопытству к безвоздушным пространствам и большим глубинам, к местам, где человек не сумел бы жить, — только любопытство уже любовь.
Я много читала раньше, чем имело смысл читать ребёнку, и «сёстры тяжесть и нежность» — было о еловых лапах в большие снега.
И не любила никогда почему-то ни единой книги о полярниках, покорении Арктики и всём таком.
Чем белее и ледянее снаружи, тем ярче старое домашнее золото, тем меньше и круглее сам тёплый дом — как мандарин, как ёлочный шар, как отражение настольной лампы в полированной деревянной глубине.
Я хочу жить в купальне с мышами-невидимками, вот что.
лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

То ли прошлой, то ли позапрошлой весной один человек Олег Павлов написал в фейсбуке, что мы будем последним поколением, которое умрёт.
А мне всё такое любопытно же. Вне зависимости от того, трансгуманистический идеализм имеет место быть — или чаяние тёплого и лампового конца света.
На несколько минут даже проснулось острое желание документирования и мемуаристики. Надо же, в конце концов, обеспечить будущее бессмертное человечество достаточным количеством записок с тонущих кораблей.
Потом несколько минут кончились, и сокрушительно дошло, что понятие «человечество» обычно субъективно не включает в себя около шести миллиардов живущих на свете. И это в лучшем случае. А понятия «цивилизация» и «цивилизованный» вообще довольно забавны: в моём подростковом раю, например, было ёмкое определение «цивил» — и ёмкость его, собственно, мне на тот момент была недоступна.
В общем, трансгуманистический идеализм — это дорого, очень дорого (хотя допускаю, что реализуемо как принцип), а тёплый и ламповый конец света — постыдно наивно для образованного агностика. Так что все неприятные вещи придётся делать в текущей, вполне обыкновенной жизни.

А ещё мне ужасно не нравится такое вот странное общественное принуждение в любом непонятном случае пародировать сейсмический невроз альтиста Данилова.
И, конечно, я знаю, с чего Арагорна так перекосило от заглядывания в палантир. Нас уже всех слегка тут перекосило. Жить в новом мире, полном обширного и недостоверного знания, способен только эпический мокрец без страха и упрёка.
У мокрецов уши холодные.
лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

Дом был с высочайшими окнами в голубых решётках, и в круглом завершении каждой решётки — солнце, а сбоку деревянная лестница с балконами в каждом пролёте, мне был тридцать один год и я бывала здесь подростком — так утверждала память. Во дворе дома всегда было холодно, но шаг за калитку — и жаркая набережная. От калитки налево — к татарам, направо — в горы, сорок шагов вперёд — в море, я знала наизусть.
Между тем — я вышла с вокзала три часа как, и удивлялась виноградникам и цветам бутылочного дерева, кизилу и кермеку, всякому незнакомому растению, и нарушила границы частной собственности, проникнув сквозь дыру в заборе, чтобы разглядеть, как растёт грецкий орех. И сорвала какую-то огромную красную ягоду с огромного тёмного дерева — это была алыча, наверное, и с тех пор Дима Коломенский, с которым мы гуляли куда ноги носят, всё время говорил: смотри, Катя, какая ягода, только не ешь, мало ли!

И ещё я хотела недавно написать письмо о волшебном детском воспоминании, о чёрных елях, под которыми проходишь согнувшись, а взрослые не проходят вообще, им не по росту царство Нижнего Леса, и земля под елями в старой хвое, а в хвое шишки и грибы, и под нею уголь и колдовское золото.
А на самом деле это чёрно-белая картинка из книги «Рони, дочь разбойника».Collapse )
+ -

(no subject)

Читала сегодня восхитительнейшие комментарии в топе, для разнообразия не о политике.
Поэтому сейчас будет воскресная проповедь (осталось ещё несколько минут воскресенья).
*откашливается, делает серьёзное лицо*

Высочайшая доблесть сегодня — как наяву, так и в наших унылых интернетиках, дети мои, —
это иметь возможность сказать человеку то, что обидит, заденет или унизит его, —
и не сказать.

У меня всё.
*слезает со стремянки*
лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

Юлия Кунина (Трубихина)
http://gulliverus.ru/gvideon/?article=14528

Nessun Dorma


Как это время ямщиково
временщиково
Оно остолбенелое стоит
Столбы мелькают, бродит Вырин
Никто не спит
Какое-то предсмертное затишье
какое-то предгрозное удушье
во взрослом мире.

И в точке тишины
сгущается великий ветер
Мы дети, крошка Лю,
мы пыль войны
Мы первые подъемлемы, несомы
великим ветром, оттого что невесомы.

Как овдовели мы, малютка Лю!
Твой дом стоял на сладости земной,
И ни сухой соломы не осталось —
Все поразвеялось, порастаскалось.
Пойдем со мной!

Пусть их,
иллюзии о частных сквозняках:
сентябрьский свист листвы в березняках
Мы узнаем тебя —
ты воин в рысьей шапке.
Легки твои мохнатые лошадки,
Все пятиногие, как ассирийские быки,
Стоящие идя. И порастопчут стоя.

Горчичных семечек мы племя непростое
и втоптанные в пыль обиняки.

От щедрости избыточной заплачем,
Что нам с тобою этот век назначен,
Не оторвать, так корнем прорасти.
И нам ли жалиться, что ветром суховейным
Рассеяны, разбрызганы, развеяны,
«уж не спасти»,
К чему кричать «спасите!»?
Никто не спит, и вы не спите,
лузга, просыпавшаяся из горсти.
лёгкая лодка для тяжёлой воды

(no subject)

Погляди, он скажет, шар голубой и воздушный колокол,
молоко тумана, ранние сумерки вдоль берегов.
Господи, нет ничего тяжелее облака.
Горше меда нет ничего.

Погляди, он скажет, набело перелистаны
перелески, выселки, двери с пустых петель.
Дети мои осины, синицы, лиственницы.
Не плачь, не пугай детей.

Погляди, он скажет, водоросли и волосы,
корни и руки, золото и шитье.
Господи, нет печальней воды, поющей о воздухе.
Нет счастливей ее.
лёгкая лодка для тяжёлой воды

Выселки

(Олесе Суриковой)

I

нежилое, как будто наследство и сердце внутри,
повтори мой единственный ключ.
я хочу посмотреть.

нежилое на четверть, на память, на треть,
говори,
охраняя мою немоту.

неживое, от ветра кривое, от солнца чернее,
только было, и вот его нет,
а стояло, просилось обнять…

если дотянешься, выдерни из меня
школьное утро в оконной раме.
свет, прожигающий позвонки.
все эти бантики с букварями.
все эти дудочки и крючки.Collapse )
лёгкая лодка для тяжёлой воды

arbor genealogica

upd: не выдержала и поставила знаки препинания и большие буквы в именах собственных.

I

прабабка Евдокия белоручка,
одни глаза - берлинская лазурь.
сперва учили, а теперь не учат:
до света разбудили и везут
на досках, на шинелях, без подушки;
молчат соседи, кашляет конвой.
тепло ли тебе, девица, в теплушке?
хорош ли дом железный кочевой?
и привезли, где сразу по колено,
по пояс говорящая вода:
холодный май, большая речка Лена,
кукушкин лен, цветная лебеда.
где заросли ломает ледоходом,
гуляют каторжане волчья сыть,
земля-зима, мертвецкая свобода,
как будто больше нечего делить.
и незачем в руках носить уголья,
под языком соленые слова.
весна у всех одна.
в лесу и в поле.
земля и воля.
небо и трава. Collapse )
лёгкая лодка для тяжёлой воды

про лес

I

потому что время расставило по местам:
вот летучий лес, он в июле попросит пить
и прильнет к стене, и не знаешь, пока он там:
будет жить твой дом или больше не будет жить,
что за лес пришел, как вознесся над головой –
золотой сосновый мерцающий осторожный –
или черный неумолкающий часовой:
сохраняет все, никогда сохранить не может.

но стоит и медлит, и с пальцев смола течет,
у сосны крылатый, у вербы округлый почерк –
отмечает в листьях, записывает в зрачок
то собачью свадьбу, то похороны сорочьи,
отмечает время, и родину, и острог,
пробирается меж ресниц старикам и детям.
это бог дремучий, и ясень его пророк,
и сестра осина, и чертополох свидетель.
Collapse )