Екатерина (_raido) wrote,
Екатерина
_raido

Categories:

10. Наташкины мельницы

I

За первые три дня отпуска Филимонова-старшая узнала о себе много нового. Вернее, хорошо забытого старого, а это было ещё обиднее. Картошку никто не режет на доске, её следует держать в руке и нарезать прямо над кастрюлей; брошенная на спинку кресла футболка выдаёт в ней плохую хозяйку; полы нужно мыть хотя бы через день, да, и в деревне; Филимоновы-младшие совсем не умеют себя вести; такие штаны стыдно носить даже на даче; кинза не пахнет клопами, не надо выдумывать.

У неё и мысли не было повезти маму в Заречное. Пришлось. Мама, выйдя на пенсию, переселилась в садовое товарищество Дубки в компании подруги Лидии Григорьевны, тоже недавней пенсионерки с манерами аристократки в изгнании и фамильными дореволюционными жемчугами в ушах. И нет бы отдыхать в своё удовольствие: пожилые леди развели на даче четыре теплицы, выводок капризных вечнозелёных кустарников, альпийскую горку, настоящий английский газон и клематис «Чёрный принц». Овладели искусством пятичасового чаепития и таинством приготовления малосольных огурцов, ценили идеальный порядок и, по большому счёту, только и занимались его поддержанием вокруг себя. Альпийская горка была уже близка к идеалу, огурцы в этом году уродились особенно хорошо, Филимонов-старший дважды ездил к дачницам монтировать и запускать систему кругового полива, но тут предательница Лидия Григорьевна внезапно полетела к сыну в Германию и написала оттуда, что не вернётся.

Филимонова-старшая никогда не видела ни маму, ни дачный участок в Дубках в таком состоянии. Клематис завял на корню, поливная система засорилась, на земле валялись ненужные перезрелые драгоценности красной смородины, а мама смотрела телевизор всё то время, что не спала, а когда приезжала дочь, спрашивала её без всякого выражения, точно сломанная советская машинка: «Света, какое твоё мнение, что толкнуло её на этот поступок?» Уговорить её бросить всё и уехать получилось так просто, что Филимонова-старшая самой себе не поверила.

Труднее было смириться с тем, что мама и Заречное оказались в каком-то смысле несовместимы. Всё, что было мило сердцу Филимоновой-старшей — расслабленное и размеренное существование, заросли и разнотравье, необременительное соседство культурных растений с безымянными сорняками, — раздражало маму. Надежда на возобновление маминой дружбы со Снежаной Банниковой была слабая: ну где мама с её сложной стрижкой, ортопедической обувью и поджатыми губами — и где Банникова в заштопанных джинсах, с седыми косами, перехваченными аптечными резинками. Ну, встретились, ну, выпили чаю, вспомнили молодость, будто бы ничего особенного…

…На четвёртое утро мама растолкала Филимонову-старшую в предрассветной синей темноте.
— Мы с Жанкой в Илешкино, за черникой. Завтра вернёмся, может быть, — прошептала она скороговоркой и исчезла раньше, чем Филимонова-старшая успела как следует проснуться.
Назавтра не вернулись, пришли ещё через день, затеяли варить варенье. Мама вышла из леса в синей олимпийке с чужого плеча, растрёпанная и загоревшая, в ушах серьги с шумящими подвесками — подарок Банниковой. И понеслось. Обмолвится: «мы с Жанкой» — и пропадёт бог весть где, как маленькая, право слово. То придёт в сумерках с бидоном ягод и вязанкой лесной травы, посетует, что мало грибов, и слова дурного не скажет нерадивой дочери, чьи дети питаются бутербродами, шлёпанцы не соответствуют моде этого сезона, у которой полы, между прочим, не мыты третий день. А то явится ещё позже, пошатываясь и хихикая, — у Жанки-то настойка калиновая с того года, вечера холодные, самое то. А то ещё пришли две шатурских женщины почтенных лет, постучали в калитку и вежливо так спрашивают: «А Наташка выйдет?»

А потом совсем зачудила — как чудить умеет только шатура, только по молодости и неопытности. Банниковой давно хотелось устроить на Змеинке мельничку для добычи электричества. Не по хозяйственной нужде, а просто интереса ради. Только собралась, а погоды неподходящие. Вроде бы и нежаркое лето, но июнь выдался сухой, и Змеинка обмелела так, что превратилась в цепочку тёмных лужиц с зацветающей водой. Так мама со Снежаной, как-то особенно значительно переглядываясь, однажды ушли в лес, а ночью пошёл дождь и утром не перестал. Лило уже неделю с редкими просветами, и ночами вода по наклонной улице Восьмого марта текла с таким звуком, будто эта улица — река. Змеинка так и не наполнилась дождём, хотя лягушек в расширившихся лужах развелось видимо-невидимо, а председатель правления Лев Степанович собрал совет зареченских мальчишек и послал их искать в окрестностях дождь-камень, что-то пообещав за находку. Мама со Снежаной не отрицали, что дождь-камень неподалёку от Заречного теперь есть, причём их стараниями; вины своей не чувствовали, но взывали к милосердию окружающих: нельзя же требовать от двух старых женщин, чтобы они помнили его местонахождение. Напоказ путались в днях недели, демонстрировали дрожь в пальцах, унизанных самодельными бронзовыми кольцами, и запрокидывали к серому небу счастливые мокрые лица.

И даже это ещё полбеды. С некоторых пор Филимонова-старшая пыталась следить за мамой, хотя поди уследи за женщиной, которая знает, что в лесу самое главное — видеть всё, а тебя саму чтобы никто не видел. И повод для этой слежки был серьёзнейший. Такое странное и знакомое у мамы иногда было лицо, особенно если случайно столкнуться с ней в сумерках неподалёку от дома…
Такое лицо — собственное — она видела отражённым в тёмной витрине магазина семнадцать лет назад. Тогда немногословный и стеснительный Юра Филимонов, которому она, вроде бы, нравилась, но по нему разве поймёшь, внезапно и жарко поцеловал её и убежал куда-то, не справившись с чувствами. И вот это своё неземное, очарованное и растерянное лицо в уличном стекле она запомнила навсегда, ещё не зная, насколько оно — слепок с лица материнского. Мама влюбилась, этого ещё не хватало. Потому и пропадала вечерами, наверное, а у Снежаны поди дознайся, она та ещё партизанка.

В дневной жизни мама не выдавала себя ничем — ни словом, ни взглядом, — да и в кого бы? Филимонова-старшая перебрала всех зареченских подходящего возраста; ну, нет, мама бы на это не клюнула. Разве что Лев Степанович, но председатель придерживался строгих моральных принципов и был вне подозрений. Из шатурских мужиков сейчас на Полошковой фазенде никто не жил, кроме старика Никишина, — лето, сезон, все ушли в леса. Мама, будто нарочно, была постоянно на виду, сидела над проектом электрических мельничек, чертила карандашом по миллиметровке, варила варенье, играла в покер с Банниковым-младшим и ничего такого больше не вытворяла. А Снежана словно и не подозревала ничего, и с удовольствием говорила о подруге, и даже выпытывала у Филимоновой-старшей кое-что о ней. Филимонова бесхитростно рассказывала, и во время этих рассказов мама представала её собственным глазам в совершенно ином облике. Ладно бы умение заночевать в лесу, шатура же; но ведь эта странная чужая женщина, скрытая в маме, умела лечить головную боль наложением рук, в юности хотела стать советской женщиной-пилотом и только из-за плохого зрения не исполнила мечты, ушла в авиационные инженеры; летала на Кубу и в Индию, всё мечтала прыгнуть с парашютом — отец не одобрял, и коллекционировала календарики с котятами; из-за этих несчастных котят у Филимоновой каждый раз наворачивались слёзы.

— А она у тебя не экстрасенс? — спросила однажды Банникова. И повела показать.
Змеинка, вчера ещё обмелевшая, текла уверенным ручейком. Вредная водяная зелень ушла вниз по течению, затосковавшая осока по берегам ожила и выпрямилась, первая пробная мельничка на рукодельном пороге весело крутила блескучими лопастями.
— Там деревьев нападало, — растерянно сказала Банникова, — выше по течению. Грязь натащило, такая запруда вышла, вот и обмелело всё… А Наташка прямо на карте нарисовала, где нападало и как туда пройти. Там места такие, знаешь, мы туда и не ходим особо, бурелом один, нечего ловить. Вот, разгребли сегодня утром… Не поверишь, была мысль дрон запустить, посмотреть, что там выше по течению. Откуда она знает-то?

Мельничкам на ожившем ручье пришлось по душе; завели их целых шесть штук. Всего их электричества в итоге хватало разве что зарядить смартфон, но смотрелись хорошо, плескали воду весело. На берег кто-то притащил пару пеньков, чтобы сидеть и смотреть, а потом и крепкую лавочку наладили, а потом завелись птичьи кормушки, а потом дед Никишин запитал от мельничек светодиод в стеклянной банке. Назвали место Наташкиными мельницами, шатурские прозваний по имени-отчеству не жаловали. Ходили туда просто так: мечтательные люди — посмотреть, подростки — потусоваться.
Филимонова-старшая пыталась расспросить и Шуру Банникова, но он только сказал, что тёть Наташа занятная и часто выигрывает в покер. Ну, не на деньги конечно, у неё другой интерес. Про личную жизнь тёть Наташи он ничего не знал; сказал — сама спроси, откуда я знаю, где она, вот только что опять выиграла и ушла по своим делам.

II

Если смотреть слева от Змеинки, лицом к Заречному, то может быть ещё один родник, надо сказать Жанке. Розовое внизу — это кипрей, целая поляна. Кудрявые — дубы, острые — ёлки. Наташка видит удивлённую белку и пустое воронье гнездо, неудачно, но неплохо толкается ногами в землю, падает, рассадила коленку, кажется. Телефон цел. Наташка пишет Банникову-младшему, где она теперь; вернее, где дельтаплан. И идёт вниз, в деревню, сначала прихрамывая, а потом уже нет.

Навстречу люди, расплывчатые в сумерках, они всегда расплывчатые, минус семь — не шутка. Но раз уж они идут, надо постараться выглядеть Натальей Валерьевной, матерью и бабушкой, сделать обычное лицо, выглядеть серьёзно и солидно. Хотя какая уж тут серьёзность: вон, коленки все зелёные от травы, потерялась заколка, растрепавшиеся волосы лезут в лицо и всё ещё пахнут небом.
Tags: Заречное
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments